Читаем Первый год войны полностью

Он сообщил, что часть раненых бойцов и командиров отправлена в медсанбат дивизии. Большинство же раненых отказалось от эвакуации и осталось в строю. Это лучше всяких слов говорило о высоком боевом духе бойцов.

Выслушав краткие доклады командира дивизии и его заместителя по политической части, я проинформировал их о сложившейся обстановке в районе действий корпуса и приказал, чтобы части дивизии закрепились на достигнутом рубеже, тщательно организовали охранение, активной разведкой установили силы и расположение противника, пополнили боеприпасы, произвели заправку боевых и транспортных машин, накормили людей, дали им отдых и были готовы с рассветом 27 июня перейти в дальнейшее наступление.

- Все ясно, вопросов нет, - ответил Васильев. Стоявший рядом Немцев обратился ко мне:

- Если у комдива нет вопросов, то у меня есть к вам просьба, товарищ генерал. Если возможно, пришлите хотя бы эскадрилью "ястребков" для прикрытия боевых порядков и тылов дивизии.

Просьба была справедливая, по что я мог ответить" полковому комиссару Немцеву?

- Дождемся и авиации, - ответил я и, попрощавшись, направился к танку. Солнце уже исчезло за лесом. Сгущались сумерки. Надо было спешить на командный пункт. По моему приказу полковник Васильев распорядился посадить в танк старшего по званию пленного офицера. Пожелав всем успеха, двинулся в обратный путь.

На шоссе Броды - Дубно нас застала ночь. Танк повернул на юго-запад к Бродам. Справа и слева от дороги горели скирды соломы, отдельные хаты, которые жгли фашистские диверсанты и бандеровцы, укрывавшие немецких парашютистов и диверсантов. Всюду в тылу наших войск шла сильная ружейно-автоматная стрельба. Пули свистели во всех направлениях. Трудно было разобрать, кто в кого стреляет. Бандеровцы и немецкие автоматчики, проникшие в тыл, пытались посеять панику среди наших воинов.

Над головой беспрерывно гудели фашистские самолеты. Волна за волной они шли на восток бомбить наши мирные города и села...

Мои размышления были об одном: как лучше осуществить завтрашний план боевых действий, выполнить приказ командующего фронтом разгромить танковую группировку врага. Ведь до сих пор мы так мало знали о силах противника. Единственное, пожалуй, мы определили, что в ходе встречных боев 26 июня перед фронтом корпуса гитлеровцы имели более четырех дивизий пехоты, из них две моторизованные.

Если, думал я, завтра с утра враг не введет свежие силы или введет не более одной дивизии, то войска мехкорпуса, отдохнувшие за ночь и окрыленные успехом первых боев, с еще большей настойчивостью поведут наступление и перережут дорогу Сокаль - Дубно. И неприятель вынужден будет оттянуть сюда дополнительную группировку войск и, возможно, прекратить дальнейшее продвижение в глубь нашей территории. А это, как я понимал из приказа командующего фронтом, является главной задачей мехкорпуса. Понимал я, что, выполняя эту задачу, корпусу придется принять на себя удары всех вражеских сил на данном направлении.

Можно было предположить, что с учетом моих донесений об успешных действиях объединения, которые посылал в течение дня, командующий фронтом примет решение подтянуть на это направление свежие силы и нам удастся закрыть прорыв на участке Луцк, Сокаль.

Правда, меня очень беспокоило состояние личного состава и техники. Полки были введены в сражение при неблагоприятных условиях. Многократные переброски на большие расстояния привели к тому, что часть танков и артиллерии по различным причинам отстала в пути и это намного ослабило силы корпуса. Тем не менее я был доволен результатами сражения 26 июня. Враг понес значительные потери, инициативой владели мы, обстановка складывалась в нашу пользу. Войска были готовы с утра 27-го нанести удар по флангу и тылу противника. Чтобы парировать наш удар, ему потребуется произвести перегруппировку...

Так рисовалась мне обстановка, сложившаяся к исходу 26 июня. Размышляя, не заметил, как мой танк подошел к городу Броды, объятому пожарами. По освещенным улицам подъехали к месту, где должен был располагаться командный пункт корпуса, но там его не оказалось. Меня встретил только начальник связи полковник С. Н. Кокорин, прибывший с радиостанцией. Вскоре сюда же прибыли бригадный комиссар И. К. Попель, исполняющий обязанности начальника штаба корпуса подполковник А. В. Цинченко и переводчик. Вместе с Н. К. Попелём внимательно выслушали доклад подполковника Цинченко. Обстановка была такова: части 12-й танковой дивизии за день продвинулись на 10-12 километров. Берестечко занять не удалось. Уничтожено до батальона пехоты, мотоциклетный батальон, 24 орудия, 20 танков, захвачено в плен 20 солдат врага. От налетов неприятельской авиации понесли значительные потери тылы дивизии. Убит начальник штаба соединения полковник Попов{7}. 7-я моторизованная дивизия в течение дня продвинуться так и не смогла.

Как показал привезенный мною пленный офицер, группа Клейста состоит из четырех танковых и четырех моторизованных дивизий. Часть танковых дивизий группы уже находится на подступах к городу Ровно.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Адмирал Советского Союза
Адмирал Советского Союза

Николай Герасимович Кузнецов – адмирал Флота Советского Союза, один из тех, кому мы обязаны победой в Великой Отечественной войне. В 1939 г., по личному указанию Сталина, 34-летний Кузнецов был назначен народным комиссаром ВМФ СССР. Во время войны он входил в Ставку Верховного Главнокомандования, оперативно и энергично руководил флотом. За свои выдающиеся заслуги Н.Г. Кузнецов получил высшее воинское звание на флоте и стал Героем Советского Союза.В своей книге Н.Г. Кузнецов рассказывает о своем боевом пути начиная от Гражданской войны в Испании до окончательного разгрома гитлеровской Германии и поражения милитаристской Японии. Оборона Ханко, Либавы, Таллина, Одессы, Севастополя, Москвы, Ленинграда, Сталинграда, крупнейшие операции флотов на Севере, Балтике и Черном море – все это есть в книге легендарного советского адмирала. Кроме того, он вспоминает о своих встречах с высшими государственными, партийными и военными руководителями СССР, рассказывает о методах и стиле работы И.В. Сталина, Г.К. Жукова и многих других известных деятелей своего времени.Воспоминания впервые выходят в полном виде, ранее они никогда не издавались под одной обложкой.

Николай Герасимович Кузнецов

Биографии и Мемуары
100 рассказов о стыковке
100 рассказов о стыковке

Р' ваших руках, уважаемый читатель, — вторая часть книги В«100 рассказов о стыковке и о РґСЂСѓРіРёС… приключениях в космосе и на Земле». Первая часть этой книги, охватившая период РѕС' зарождения отечественной космонавтики до 1974 года, увидела свет в 2003 году. Автор выполнил СЃРІРѕРµ обещание и довел повествование почти до наших дней, осветив во второй части, которую ему не удалось увидеть изданной, два крупных периода в развитии нашей космонавтики: с 1975 по 1992 год и с 1992 года до начала XXI века. Как непосредственный участник всех наиболее важных событий в области космонавтики, он делится СЃРІРѕРёРјРё впечатлениями и размышлениями о развитии науки и техники в нашей стране, освоении космоса, о людях, делавших историю, о непростых жизненных перипетиях, выпавших на долю автора и его коллег. Владимир Сергеевич Сыромятников (1933—2006) — член–корреспондент Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕР№ академии наук, профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки Р РѕСЃСЃРёР№СЃРєРѕР№ Федерации, лауреат Ленинской премии, академик Академии космонавтики, академик Международной академии астронавтики, действительный член Американского института астронавтики и аэронавтики. Р

Владимир Сергеевич Сыромятников

Биографии и Мемуары
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное