Знала я его не так уж хорошо. Во-первых, некоторое время он стриг у нас газон, не смотря на то, что отец его был врачом, он зарабатывал на карманные деньги сам. А во-вторых, когда я встречалась с Кевином, нам приходилось раз или два общаться в одной компании, и наше общение сводилось к короткому кивку, или паре слов. Самым длинным предложением, которое я слышала, от него было — "Передай маме, что в этом году я не смогу подстригать вам газон, но я нашел вам парня на замену". Наверное, кому-то другому было бы стыдно признаваться в том, что он стрижет газон за деньги, но почему-то стыдно стало мне, когда я поняла, что к нам присушиваются. Так словно это я на него работала. Да, его можно было назвать звездой, но это было более вероятнее в прошлом году — пока он не травмировал плечо, и отец не отстранил его от спорта. Поговаривали, что просто родители не хотят, чтобы он запустил учебы и стал одним из тупых спортсменов, которые заканчивают колледж, так и не увидев учебных кабинетов. Как я понимала, он был одним из тех правильных золотых мальчиков, которые слушают родителей, и бояться их разочаровать. Но вспоминая, как он вел себя в компании, я так же могла сказать, что он был весельчаком. Сегодня я назвала бы его уродом — а что если бы я во что-то въехала?!!!!!! Мне хватило утреннего разговора, чтобы понять, каким будет весь день, но я точно не собиралась его заканчивать в больнице. Мое опоздание и так уже не останется не замеченным, я прогуляла большей частью первый урок, и будет хорошо, если вообще найду в себе силы доехать до школы.
У меня не было привычки жалеть себя, так как я вообще-то постоянно была готова к чему-то плохому. Вот только до такого я не могла бы додуматься. Мой пессимизм почему-то был сегодня не дальновидным. Если вообще к нему можно было подбирать подобные слова — как дальновидность. Пессимистическая дальновидность. Кошмар — может мне пойти учиться на психолога? Я уже начинаю придумывать разные болезни и их направления. Крови я не боюсь. Колоть тоже умею, пока бабушка болела, я ее колола, когда не могла прийти медсестра, так что мед нормально окончу.
М-хм. Что-то я размечталась, до колледжа еще нужно полтора года учиться. А потом я смогу, наконец, уехать подальше от родительских разборок. Мне иногда казалось, что я будто бы в детском саду, и меня время от времени перетаскивают из одной песочницы в другую. Только вот милые родители, ни один не додумался поставить мне зимние шины!!!!
Немного позлившись, я снова завела мотор. Это хорошо, что машина не заглохла. Я так резко затормозила, что вполне могла там что-то сорвать, или оторвать, или перегореть там тоже что-то могло. Да, я была дочерью механика, но с машинами имела чисто потребительские дела. Я и с отцом то редко виделась, тем более что он не брал меня с собой на работу. Ну, если только очень давно, в детстве, когда маме нужно было бежать на учебу, а оставить меня не было с кем. Тогда папа брал меня с собой на работу — все эти висячие инструменты, то, как там пахло, и его друзья, что начинали работать на него, мне очень нравилось бывать там. Папа и теперь так пах — машинным маслом, немного бензином, и своим одеколоном, который как он верил, мог приглушить другие запахи. Одеколон ничего не приглушал, а только все ухудшал. Но в то же время все это сплеталось в какой-то особый странный аромат, который у меня ассоциировался лишь с отцом. В других автомастерских также пахло, но у них не было папиного одеколона.
Пока мотор прогревался, я подумала о том, что вместо того, чтобы ехать в школу, так как я уже и так опоздала, лучше было поехать в автомастерскую дяди Пита, он приходился кузеном папе, и у него были золотые руки. Когда-то он работал на отца, пока тот не перенес свой бизнес в Денвер и Боулдер. А потом здесь оставили его — папа практически отдал ему бизнес.
Ехала я назад в центр на самой маленькой скорости, какой могла. Конечно же, я стала раздражением для других шоферов, но не убиться же мне лишь бы им было хорошо!
Конечно же, когда я приехала в мастерскую, верх в моем характере взяло то нечто, что я унаследовала от отца, помимо глаз — усталость. Я была так вымотана и уставшая, что мне определенно никуда уже не хотелось ехать. Я припарковала машину при въезде, но заезжать не стала, не зная, есть ли в боксе свободное место. Плотно запахнув короткую курточку, вовсе не рассчитанную на сегодняшний снег, я пробежалась по скользкой дорожке, и почти въехала в бокс на одной ноге, когда поскользнулась. Меня словил дядя Пит, и удивленно рассмеялся.
— О, Котеныш, ты что здесь делаешь? Разве у тебя нет уроков.
— У меня идут уроки. — поправила его я, хотя и так знала, что безграмотность дяди Пита ничего не исправит, — но у меня проблема.