— Когда хочешь поблагодарить кого — показываешь это, — он показал, пропустившему водителю табличку «СПАСИБО!». Тот кивнул. — А если хочешь поставить кого-то на место — показываешь эту табличку.
Потапов показал тому же водителю табличку «КОЗЕЛ!». Водитель беззвучно выругался, он принял табличку на свой счет, вытащил золотой пистолет и выстрелил.
Пуля разнесла ароматическую елочку, а водитель сделал то, что во всех непонятных случаях делает большинство водителей — дал по тормозам. Эдуарда Потапова подняло с места и выбросило сквозь лобовое стекло. Он летел так же красиво, как говорил, переворачивался в воздухе по часовой стрелке, руки его — то разбрасывались в стороны, а то прижимались к груди. В эти моменты все, что могло блестеть в нем, блестело. Все, что могло быть подано в выигрышном свете, выглядело достойнейшим образом. Его бешеный бриллиант еще сверкал всеми своими гранями, а в глазах уже застыло выражение, похожее на черные дыры в небе. Благодаря своему мозгу, он, над которым все кому не лень потешались в детстве, к своим сорока пяти годам смог прыгнуть выше головы, смог подняться над всеми обидчиками, смог взлететь и ведь летел, пока не врезался ею же в рекламный щит «Жизнь без таблеток» и не рухнул под него, как орел.
Кто знает, возможно, он выжил бы, благодаря своей жизненной силе и достижениям медицины, но чеченец, который не понял нового улучшения преобразователя жизни, на этом не успокоился. Так уж устроены эти чеченцы, что если уж начнут стрелять, то палят, пока у них патроны не кончатся.
Подмосковная шамбала
Как путь рыбы узнаем по пузырькам на поверхности воды, так путь человека обнаруживаем под землей.
Ночью автомобиль посольства Германии врезался в бетонный блок на улице Кравченко. Блок стоял на канализационном люке. Между блоком и люком обнаружили разбитые очки и пропуск на имя Максима Шестакова.
Начать с того, что два года назад, в 2010‑м было как? Я отлично помню. Когда по телевизору сказали, что наши физики получили Нобелевскую премию — по лестницам застучали ботинки топ-топ-топ, захлопали двери бабах, молодежь высыпала на улицу, чтобы делиться радостью без помех. Во дворе братались, кричали «Ура!», «Наука!», «Россия, вперед!», потому что именно наши, а не чужие ученые получили свой заслуженный лимон. Потом народ перекрыл Ленинский, чтобы если кто едет, тоже мог сопереживать за нашу передовую науку. В машинах радовались, как положено, и размахивали из окон флагами. А если кто был чем-то недоволен, получали в зубы, потому что не для того им дадены те зубы, чтобы они ими скрипели, когда наши ученые побеждают. А одного очкастого пидараса, кто поперек российской физики слово сказал, так скинули прямо в канализацию, чтобы он там, гадина, хлебнул говна.
— Я так понял, там на дне была какая-то лужа, поэтому он приземлился без увечий. Но, конечно, промок… Жижа вонючая… Потом сверху лязгнул люк и стало темно, он пытался шарить… там, знаете, бывают сбоку такие скобы, чтоб подниматься. Но не нашел их. И тут у него пошла такая интеллигентская рефлексия, что он заслуженно пострадал. Не в общем, а за конкретные дела… Он стал задумываться перед всем этим, что Настя, это его жена, не могла дать ему тот объем, что ли… или, не знаю… ту гамму эмоций, которые ему, вроде как, были нужны для вдохновения.
— Это в чем вообще выражалось?
— Извините?
— Ну, в физическом смысле ему было с ней неинтересно или она его не мучала какими-нибудь женскими тараканами?
— Понятно… Мы с ним как-то об этом говорили, но вообще-то знаете ли, об этом не принято распространяться. И вот, я так понимаю, он из тех людей, который не отделяет как бы платоническую от физической любви. Как, знаете ли, бывает, я люблю жену, а для постели у меня любовницы есть. У него как-то увязано было. И он придавал большое значение этому.
— А он чего, поэт был что ли?