Некоторыми из них оказались наши собаки. Бу барахтался, пытаясь высвободить лапы из треноги телескопа, чтобы добраться до Аттикуса, попавшего в ловушку между треногой, коробкой с елочными украшениями и бревенчатой стеной кабинета. Тем временем Данте легко огибал оказавшиеся на его пути препятствия, также стремясь к Аттикусу, который дышал часто и тяжело, как в тот день, когда упал в снег. Пробираясь к нему, мы заметили, что пол испачкан лужами и кучами. Подобное недержание было совершенно несвойственно для пса, способного часами контролировать как мочевой пузырь, так и кишечник. Когда я подошла к нему, он поднял голову, и я заметила, что у него очень бледные десны и сухой язык. Я позвала его, но он не смог пошевелиться. В его глазах светилась мольба. Я не знала, просит ли он оставить его в покое или хоть чем-то помочь ему.
Тем временем Лоренс освободил Бу от треноги и вывел его и Данте из кабинета, а я вызволила Аттикуса из мебельной ловушки. Я не знаю, как мне удалось поднять на руки и принести в спальню шестидесятипятифунтовую собаку. На тот момент, как я положила пса на его привычное место на кровати, дыхание Аттикуса оставалось частым и затрудненным. Я гладила все его тело, пока Бу и Данте по очереди подходили и обнюхивали его в одном и том же порядке: сначала его дыхание, потом его уши и наконец его задницу. Закончив осмотр, каждый из них неподвижно постоял несколько секунд возле постели, а затем ушел на свое место — Данте к подножию кровати, а Бу — к нашим с Лоренсом подушкам. Я никогда не узнаю, что происходило в их головах в эти минуты, но мне хочется думать, что они оба попрощались с братом.
Я легла рядом с Аттикусом, как делала это на протяжении многих лет. Его дыхание смердело. Я знала, что он умирает, но не могла произнести это вслух.
— Мы не можем отвезти его в Бедфорд, — сказала я Лоренсу. — Он там никого не знает. Ему будет плохо, если его будет осматривать незнакомый ветеринар.
Было пять тридцать утра, а клиника Синди и Джули открывалась не раньше половины девятого.
— Ты права, — отозвался Лоренс. — Мы не можем так с ним поступить.
— Значит, будем ждать?
Лоренс немного помолчал.
— Будем ждать.
Мне показалось, что Аттикусу неудобно, и я уложила его на ту самую пуховую постель, надеясь, что он сумеет расслабиться и, может, даже немного поспит. К нам с Лоренсом сон не шел. Мы просто ожидали, пока рассветет и можно будет доставить Аттикуса к врачу. Его тяжелое жесткое дыхание было размеренным, как прибой, и я то дремала, то снова просыпалась, как вдруг услышала глубокий вдох.
— Он умер!
С этим возгласом Лоренс вскочил с кровати, как туго сжатая пружина. В следующее мгновение я была уже рядом с Аттикусом. Его глаза неподвижно смотрели в пространство, а дыхание остановилось. В отчаянии я позвонила Синди.
— Синди, это Лиза Эдвардс. — Кажется, Синди что-то сказала, но я не услышала ее слов и продолжала: — Прости за то, что звоню так рано, но, мне кажется, Аттикус умер.
Наступило молчание, после чего она спросила:
— Что случилось?
Я описала ей ночное происшествие и почувствовала, что она обдумывает ситуацию.
— Как я могу убедиться в том, что он мертв? — спросила я.
— Глаза, — ответила она. — Даже если он потерял сознание, рефлексы должны сохраняться.
Я поднесла палец к открытому глазу Аттикуса. Никакой реакции. Я прикоснулась пальцем к его веку. Никакой реакции. Я описала свои действия Синди.
— Лиза, мне очень жаль, но он умер, — произнесла она.
Было всего шесть утра. Мы все равно не успели бы довезти его до клиники неотложной помощи, и я была рада тому, что мы не попытались этого сделать. Я потеряла бы покой, думая о том, во что мы превратили бы последние полчаса его жизни, если бы провели это время, в панике гоня машину по ночным заснеженным дорогам. Вместо этого мы все получили возможность попрощаться с Аттикусом, лежащим на своем любимом месте, рядом со мной. Если бы Бу не оказался простофилей, как когда-то называл его Лоренс, мы проснулись бы только через несколько часов и увидели бы, что Аттикус умер в полном одиночестве, в луже своей мочи и фекалий. Я и представить себе не могу большего подарка, чем тот, который в ту ночь Бу преподнес Аттикусу и нам. Бу всего лишь продемонстрировал свою неуклюжесть и преданность, но я всегда буду ему благодарна за то, что он разбудил нас, позволив быть с Аттикусом до самого конца.