— Да нет же. Я от радости плачу. Я так устала от всего, что не кино.
— Ох, ты ж моя дорогая! Высылаю сценарий на мейл. Ты сразу узнаешь свою роль.
Так пришло спасение. Регина запоем читала несколько часов. Потом пылала и входила в роль, которую, конечно, сразу узнала. Утро потребовало действий. Регина приготовила себе еду на день и несколько раз делала сложную гимнастику. Маски для лица, крем для тела, контрастный душ. Что бы ни происходило с актрисой, как бы ни ныла душа и ни болели все кости и мышцы, она обязана возродиться по собственной команде «мотор». Ей нужно работать, это важнее самого дыхания. И ее страх, слабость, боль и потрясения — все должно стать огнем, от которого разгорится ее талант, ее способность быть не только собой или вообще не собой, но стать отражением многих миров.
Так пролетел день, а к вечеру раздался звонок Кольцова:
— Я заеду за тобой через час. Если ты не передумала и нормально себя чувствуешь.
— Готова. Жду.
Регина надела черное облегающее платье из шелкового трикотажа, чуть подвела тушью ресницы и провела по губам неяркой золотистой помадой. Зачесала назад свои светло-рыжие волосы. Они у нее такие с рождения, хотя мало кто верит в то, что она их не красит. Постояла в задумчивости у холодильника: в больницу вроде бы надо собирать передачу. Но как она сейчас сообразит, что туда можно привезти? Наверное, этому мученику вообще пока ничего нельзя. Не тащить же туда букет, чтобы цветы вяли на глазах того, который сам едва не умер. Вот что надо взять!
Регина вышла к Сергею и попросила его подождать пять минут. Она забежала в клинику, попросилась в клетку к Джине. Ей открыли дверь, она позвала… И безучастно лежащая голубая собака вдруг подняла голову и ясно, вопросительно и с надеждой посмотрела на нее своими синими глазами.
— Привет, Джина, — произнесла Регина. — А я к Игорю еду. Улыбнись мне, если сможешь.
Снимок получился невероятно ярким, выразительным и трогательным. Регина погладила теплую меховую голову и шепнула в ухо: «Завтра забегу, все расскажу. Не грусти. Я рядом».
Регина села в машину, Сергей одобрительно на нее посмотрел:
— Хорошо выглядишь. Мало кому идет черный цвет, хотя носят его все кому не лень. Ты в его оправе как золотой бриллиант. Таинственная, драматичная и согретая солнцем. Ты ходила сообщить собаке, что нашла ее хозяина?
— Да. И сделала фото для Игоря. Смотри.
— Класс. Вот где гений чистой собачьей красоты! Меня всегда изумляли эти синеглазые собаки. Во взгляде явно надежда. Она тебя поняла.
— Да. Она еще раньше, в самом плохом состоянии, после операций, так реагировала на имя «Игорь».
Они какое-то время ехали молча. Регина изо всех сил терпела, не задавала вопросов. И правильно делала. Потому что Сергей наконец произнес:
— Давай я тебя посвящу в детали истории, чтобы ты была в курсе и сразу все поняла.
Таких чудовищных деталей Регина не могла даже себе вообразить. Или ей так казалось, потому что именно этот незнакомый человек, именно эта жертва злобы, жестокости и маниакальной мстительности, для нее больше не чужой, не посторонний. Не «дальний», как для Виолетты. Она поняла, что, если не хочешь страдать, не вздумай смотреть по сторонам, не делай даже жеста в сторону того, кому нужна помощь, не держи чужое горе в голове, быстро дави собственную жалость. А раз не смогла, пошла на зов человеческого родства, то будь любезна терпи боль, неси тяжкий груз ответственности. За те беды, которые люди готовят друг другу.
История в строгом и сжатом изложении частного детектива была такой.
Инженер Кириллов, который приезжал регулярно в командировки на одно предприятие Троицка, познакомился там с сотрудницей Полиной Петровой. Между ними возникла взаимная симпатия. Петрова предложила Игорю останавливаться не в гостинице, а у нее. Она жила с дочерью, которая все чаще подолгу пребывала у своих приятелей. Кириллов — интеллигентный, образованный, внешне симпатичный человек, по крайней мере до того, как попал в эту беду. Сергей показал его фото: спортивная фигура, приятное лицо, хороший, разумный взгляд. Полина к нему очень привязалась. Ему было просто удобно и уютно жить в домашней обстановке. Так было, пока не возникла с дикой страстью и безумными планами дочь Петровой Екатерина. Она не давала ему проходу, набрасывалась якобы в приступах бешеного желания. Сначала — когда Полины не было дома, затем и при ней, когда та была в ванной или на кухне.