— Мало ли я в каком служил, а теперь числюсь в Невском, — отвечал солдат. — А ты из каких?
— Кто? Я-то?.. Я царский охотник, а зовут меня Григорием, — сказал государь. — Царю, видишь ли ты, — продолжал он, — вздумалось в этом лесу поохотиться, я погнался за ланью, да и потерялся. Что же ты, дядя, остановился? Ступай рядом с моей лошадью: нам двоим-то будет повеселее.
— А я, брат любезный, хотел было прилечь под деревцем.
— Ну к чему же это, дядя? Лучше поедем, выберемся на дорогу, да там и переночуем.
— Пожалуй! — проговорил солдат и потащил свои усталые ноги возле лошади государя.
Говорун-солдат болтал без умолку, а Петр молчал и только изредка отвечал на вопросы служивого. Служивый часто посматривал на Петра и, заметив, что он очень скучен, сказал:
— Полно, Гриша, нос-то вешать, будь повеселее. Скукой, брат, ничему не поможешь.
— Ты из крестьян? — спросил Петр служивого, выходя из задумчивости.
— Да, брат Гриша, из крестьян. А что?
— Давно ли ты поступил в солдаты?
— Да-таки давненько, года за три до первого похода под Нарву.
— А! Так ты, значить, побывал под Нарвой?
— Как же, был; это мой первый поход.
— Поучили-таки шведы вас под Нарвою, как воевать нужно! Ведь вас было тридцать тысяч, а вы дали себя разбить!..
— Эх, брат Гриша, немудрено было тогда шведу колотить нас! Что мы были за солдаты? Ни в одном сражении не бывали и на службе-то всего были два года, совсем не понимали военного дела. Ну, да к тому же еще и голодали-то мы больно, подвоза провианта не было. А немцы-то изменяли, все перебегали к шведам. За то, впрочем, и шведы поплакали-таки от нас под Полтавою: мы им хорошо показали себя!..
— Ты и под Полтавою дрался?
— Дрался, да еще как натешились мы! Отплатили шведам за нашу православную веру и царя, отца нашего.
— А знаешь ли ты царя в лицо? — спросил Петр служивого.
— Ишь ведь что сказал. Еще бы не знать! — отвечал служивый. Он ростом-то повыше тебя будет, а молодец-то какой — чудо. Дай Бог ему пожить побольше.
— Ну, скажи мне, служивый, — продолжал Петр, — хороши ли у вас командиры и довольны ли вы ими?
— Ничего, брат Гриша, довольны, да ведь и то сказать, у нашего батюшки-царя никто своего дела не забудет; он сразу узнает, кто хорош, кто худ.
Ты помнишь, я думаю, когда мы вели войну со шведом, Питер окружили рогатками. Подле них расставлены были часовые, затем, чтобы ни один швед не проскользнул в Питер да не наделал бы чего недоброго. Вот в одну ночь он, наш батюшка-царь, и решил поразведать, верны ли у него часовые. Оделся он, знаешь, по-шведски да и подошел к одному часовому. «Послушай, — говорит, — служивый, пропусти меня через рогатку; я тебе за это дам рублик». — «Проходи! — крикнул часовой, замахнувшись на него кулаком, — я у тебя и пяти не возьму». — «Ну вот тебе десять», — уговаривает его Петр. «Проходи мимо!» — твердит часовой. — Не пропущу, а не уйдешь — так заколю тебя!» Государь подошел к другому часовому, стал и этого просить, чтобы пропустил его за рогатку, и за это обещал дать ему хорошие деньги. Дернул черт часового: пропустил он государя за пять рублей через рогатку. Наутро, с барабанным боем, повестили всем нам, что первого часового государь жалует капралом и дарит ему десять рублей, а второго приказал строго наказать.
И долго потом солдат рассказывал Петру разные разности, а лес все не кончается. Наш служивый вышел совершенно из терпения.
— Что ж это такое? Скоро ли же будет конец этому проклятому лесу? Уговорил ты меня, Гриша, идти за тобою, и послушался я, да теперь вижу, что тащиться-то мне не так сподручно. Тебе хорошо ехать-то, а каково мне пешкурой-то плестись.
— Погоди, служивый, уж куда-нибудь да выедем же, — сказал Петр, — а если умаялся ты, то садись ко мне на лошадь.
— И, что ты, Гриша! Я и глядеть-то боюсь на лошадей, а не то чтобы ехать на них. Ведь если придется слететь с нее, то не так-то вкусно покажется… Знаешь, что, Гриша, не вскарабкаться ли тебе на дерево, да не посмотреть ли с него, нет ли хоть где избушки какой, что ли, или хоть огонька.
— Пожалуй, влезу, — говорит царь, — только ты смотри, дядя, не ускачи от меня.
— Что ты, разве я разбойник какой, что ли, что оставлю тебя одного сидеть на дереве, как белку! Уж если пришлось нам мыкаться, так двоим все-таки веселее.
И при последних словах солдата государь полез на дерево, а служивый взял его лошадь под узцы и начал ее гладить. Гладил, гладил коня служивый, да и задел рукою за жестяную фляжку, которая была привязана к седлу лошади.
— Э! — пробормотал служивый, ощупав фляжку. — Уж не с водкой ли она? Дай-ка откупорю. Э, э, э, съедят-те мухи! Да тут анисовая! Это славно, ну-ка попробую, не выдохнулась ли. Ух, да какая же важная, стогодовалая; очень хороша, право, хороша! Влезай, влезай, Гриша, а я здесь за твое здоровье хлебну! — и он потянул из фляжки.
Между тем Петр уже взобрался на вершину дерева и долго в какой-то раздумчивости рассматривал в разные стороны. Солдат тем временем докончил все вино и пустую фляжку повесил на прежнее место.
— Ну, что, дает ли Бог что? — спросил служивый.