– Слушай, Лаврик... – вымолвил он наконец. – Но это же... Это ж черт знает что... Пятьдесят четыре всего... Человек Андропова... Что, кончилось
– Тихо, тихо, – сказал Лаврик, машинально обернувшись на дверь. – Не ори, как больной слон... Не нашего ума дело, не по нашим погонам. Но если интересуешься моими личными впечатлениями, то могу тебе по секрету сказать, что лично я, знаешь ли,
– Дернем, – сказал Мазур с непритворным воодушевлением. – За Михаила... как там его?
– Сергеевича.
– За Михаила Сергеевича! – сказал Мазур.
И молодецки осушил налитый до половины стакан, не поморщившись. Блаженное тепло разлилось по телу, и будущее казалось не то чтобы прекрасным, но, безусловно, радостным, а все недавнее прошлое, все пережитые на суше треволнения, все лица и улицы, все схватки и женские объятия уже таяли в памяти, как сон или туман – в том числе и женщина с картины Боттичелли, имевшая глупость всерьез влюбиться в привидение. Где-то на донышке души ощущалась печальная заноза, но это, он знал, ненадолго: такая уж судьба выпала, не имел он права ни на прошлое, ни на воспоминания...
...Он получил Красную Звезду – как и остальные пятеро живых вкупе с шестым, обозначенным «посмертно».
А вскоре в стране начались нешуточные перемены, и начались они с того, что карающий меч единственно верного учения, ненадолго оставив в покое чудище империализма, обрушился, молодецки рассекая воздух, на гидру пьянства и алкоголизма...