Наполеон и в самом деле расплатился с ними по-императорски. А когда Сюркуф рассказал, что и судебное дело уже, можно считать, решено в их пользу, радость Эрвийяра удвоилась. Ликовал от души и Хольмерс.
— Твои дела тоже обстоят не худо, парусный мастер, — протянул ему руку Сюркуф. — Ты сможешь вернуться домой, император намерен поддержать твое ходатайство.
Немец прослезился от радости. Глубоко растрогались и остальные.
— Сегодня мне пришлось выдержать сражение между честолюбием и верностью, — признался Сюркуф. — Император не пойдет в Англию. Я полагаю, что он перенацелит свои планы на Австрию и Россию. Мне предложили командовать эскадрой в Средиземном море, но я отказался, потому что признаю врагом Франции только Англию и не буду сражаться против других держав.
— Наверное, он разгневался на тебя? — спросил Эрвийяр.
— Нет, напротив, попрощался со мной весьма милостиво. Наполеон — это блестящий ум, колоссальная одаренность, военный гений, но он погибнет, потому что путь для достижения своей цели выбрал неверный.
На другой день дядюшка Кардитон снова едва успевал переводить дыхание от так распиравшей его гордости: подъехало несколько экипажей, из которых вышли господа в роскошных, блестящих мундирах. Они велели проводить их к Сюркуфу, а полчаса спустя дядюшка Кардитон, захлебываясь от восторга, рассказывал всем своим гостям о том, что капитану Сюркуфу вручили от имени императора крест Почетного Легиона и сверкающую драгоценными камнями шпагу. Какая честь, какая высокая честь! И такой человек живет не где-нибудь, а в его, дядюшки Кардитона, гостинице! Конечно, в Париже множество куда больших, великолепных отелей, но разве может похвастаться хозяин хоть одного из них, что его гостя наградили высшим орденом империи и почетным оружием!
Неделю спустя Сюркуф прибыл в Брест. Ему удалось провести англичан и выйти в море на “Соколе”.
Берт Эрвийяр провожал его только до Бреста. Он уступил самоотверженным настояниям своего прежнего капитана и принял командование фрегатом.
Парусный мастер Хольмерс оставался еще некоторое время в Париже у дядюшки Кардитона, пока не получил разрешения вернуться на родину. Сюркуф позаботился и о дальнейшем его безбедном житье.
В июле 1815 года звезда Наполеона окончательно закатилась. На корабле “Беллерофонт” его как пленника доставили в Англию. В Канале[17]
он впервые увидел идущее им навстречу паровое судно. Обернувшись к стоящему рядом Манселону, Наполеон печально сказал:— Выпроваживая Фултона из Тюильри, я выпустил из рук свою императорскую корону!
И на Святой Елене, покинутый всем миром и беспрестанно горько обижаемый английским губернатором Хадсоном Лоу, стоя однажды на скале и устремив взгляд на север, за море, он положил руку на плечо верному Бертрану и сказал, тяжело вздохнув:
— Да, Робер Сюркуф оказался прав. Единственным моим врагом была Англия. Этот отважный каперский капитан знал правильный путь к победе и счастью, дарованному ею. Прощай, моя милая Франция!
Фридрих Герштеккер
Джонки
Тамошние моря кишели в те времена китайскими и малайскими пиратами, столь же опасными для чужеземцев, как и для собственных земляков. Впрочем, и до наших дней эти разбойники полностью не искоренены, а в лучшем случае лишь более или менее поприжаты, и действуют не столь нагло. На джонках — неуклюжих с виду, но тем не менее очень быстрых парусных судах — шныряют они беспрестанно взад и вперед у китайских берегов, поднимаясь даже далеко вверх по рекам, и между бесчисленных островов Ост-Индского архипелага, наводя страх на безобидные торговые суда и уклоняясь лишь от встреч с военными кораблями. Стоит им, однако, ощутить, что превосходят в чем-то противника, как они тут же показывают зубы. Даже малайские женщины, особенно с Борнео и соседних островов, и те (при большом численном перевесе, разумеется) рискуют нападать на американские военные корабли, капитаны которых не знают покоя, отбиваясь от них.