Дон не мог этого выдержать. Он знал, что, если он нагнется к телу брата, они убьют его и с криком “Нет!” бросился к двери. Дверь распахнулась в темную комнату, полную людей, что-то наподобие ночного клуба (“Я сказал “ночной клуб”, и она ухватилась за это”, — подумал он), где белые и черные люди сидели за столиками лицом к эстраде.
На краю эстрады сидел доктор Заячья лапка и кивал ему. Саксофон опять висел у него на груди и он перебирал пальцами кнопки, пока говорил.
— Видишь, малыш, тебе придется уважать нас. Мы можем взять твой мозг и превратить его в кукурузную кашу, — он спрыгнул с эстрады и пошел к Дону. — Скоро, — из его широкого рта теперь исходил нежный голос Альмы, — скоро ты уже не будешь знать, где ты и что ты делаешь, все внутри тебя смешается, и ты не сможешь уже отличать правду от лжи, — он поднял саксофон и опять заговорил голосом доктора. — Видишь эту трубу? В нее я моту говорить девчонкам, что я люблю их, и это, быть может, ложь. Еще я могу говорить в нее, что я голоден, и это, быть может, правда. Но я моту сказать еще что-нибудь замечательное, и кто знает, правда это или ложь? Остается догадываться. Сложное дело.
— Здесь слишком жарко, — сказал Дон. Ноги его дрожали, в голове продолжали отдаваться удары. Другие музыканты на эстраде готовились к выступлению; он боялся, что если они заиграют, музыка разорвет его в клочья.
— Может, пойдем?
— Как хочешь, — сказал доктор Заячья лапка, и его желтые белки заблестели.
Тут ударил барабан, потом вступили литавры, звон меди наполнил воздух, и оркестр разом грянул что-то, поразившее его, как удар…
И он шел по пляжу с Дэвидом, оба босые, и он не хотел смотреть на Дэвида в его жутком могильном костюме, поэтому он смотрел на море, и на чаек, и на пятна нефти на воде, блестевшие под лучами солнца.
— Они просто ждут, — сказал Дэвид, — они могут ждать сколько угодно, пока мы не свалимся, понимаешь? Поэтому мы и не можем их победить. Можно выиграть несколько поединков, как ты в Милберне, но поверь мне — теперь они не оставят тебя в покое. И правильно сделают. Это не так уж плохо.
— Нет, — прошептал Дон. И увидел на берегу, за ужасной головой Дэвида, коттедж, где они с Альмой жили когда-то, тысячу лет назад.
— Так было и со мной. Я хотел все тут перевернуть. Но эти старые лисы — Сирс и Рики — знали столько всяких трюков, что в два счета затянули меня за поле. И тогда я решил, что смогу одолеть их только одним способом.
— Сирс и Рики?
— Конечно. Готорн, Джеймс и Вандерли. Разве не так?
— Так и было, — сказал Дон, глядя на багровое солнце.
— Да. И тебе лучше сделать то же, Дон. Видишь ли, они ведь живут вечно и видят нас насквозь, и когда ты думаешь, что прижал их, они выскальзывают и оказываются совсем в другом месте — совсем как те старые судейские крючки. Я сделал это, и теперь все это мое, — Дэвид обвел широким жестом дом, океан, солнце.
— И мое, — рядом шла Альма в белом платье. — Как сказал тот музыкант, это сложное дело.
Пятна нефти под ногами потемнели, радужные блики стали завиваться вокруг его щиколоток.
— Что тебе нужно, малыш, — сказал доктор Заячья лапка, — так это выход. У тебя гудит голова и крутит живот, и ты устал, как негр на плантации. Тебе нужно отыскать дверь.
— Дверь, — повторил Дон и тут же увидел перед собой высокую деревянную дверь, стоящую прямо на песке. На ней белело бумажное объявление, и он прочитал:
Мотель “Вид на залив”.
1. Администрация просит гостей выезжать днем или оплачивать следующую ночь.
2. Мы уважаем вашу собственность — пожалуйста, уважайте нашу.
3. Запрещается готовить в комнатах.
4. Администрация желает вам хорошего отдыха и счастливого пути.
— Видишь? — сказал Дэвид. — Счастливого пути. Сделай то, что желает администрация. Открой дверь.
Дон открыл дверь и шагнул за порог, на горячий асфальт автостоянки. Перед ним стояла Анджи, держащая открытой дверцу машины.
Старик в очках с золотой оправой, похожий на Адольфа Эйхмана, равнодушно посмотрел ему вслед.
Дон сел в машину.
— Теперь поехали, — доктор Заячья лапка тяжело опустился на сиденье рядом с ним. — Ты теперь всегда найдешь эту дверь, так ведь? Ты теперь с нами.
Дон вырулил со стоянки.
— Куда теперь?
— Куда, малыш? — негр усмехнулся. — По
Конечно, он видел: глядя на дорогу, ведущую от Панама-Сити, он видел широкое поле, поросшее травой, и ветряную мельницу, медленно вращающую крыльями на легком ветерке.
— Нет, — прошептал он. — Не надо.
— Езжай, сынок. Просто езжай.
Дон глотнул воздуха. Он знал, что смертельно устал, что обязательно уснет за рулем.
— Фу, парень, от тебя несет, как от козла. Не мешало бы тебе помыться.