— Геля, девочка моя, — и я бросилась к ней через ступеньки, чуть не упав, вжалась в ее объятия и зарыдала. От неё пахло духами и корицей, и я зарыдала ещё сильнее, но вовсе не от счастья или боли: от понимания того, что обнимающая меня женщина — мираж, и я ничего не чувствую к этому миражу, как бы он ни был похож на действительность.
Отец приехал через сорок минут. Мы с мамой сидели на кухне и пили чай, я смотрела в чашку, мама на меня, кусая губы. Пауза затянулась. Я не знала, что говорить. Спросить, как вы жили эти годы, зная, что ваши дети катятся по наклонной? Почему не забрали нас с собой?
Какая-то невероятная глупость.
В тишине позвякивала ложка, которой мама мешала чай, но вот и она оказалась на блюдце рядом.
— Прости, — тихий голос, умоляющий, мамин, чужой.
Я вскинула на неё взгляд, вглядываясь в морщинки у глаз. Ей больно. Действительно, больно. А я должна что-то ответить.
В этот момент и вошёл отец. Замер на пороге, разглядывая меня, приблизился быстрыми шагами и прижал к себе. Я зажмурилась, словно пытаясь стереть все прошедшие годы и мысленно сказала:
"Надо дать им шанс".
Я повторяла это ещё два дня, пока мы таскались по городу и делали вид, что все хорошо. Получалось из рук вон плохо, причём у всех троих. Наконец, когда мы сидели вечером у телевизора, я сказала:
— Нам надо поговорить.
Мама тут же уставилась на папу, как на спасенье. Он, немного поглазев, поднялся, кивком позвав за собой. Мы прошли в кабинет. Я уселась на диване, поставив перед собой ноги, он в кресле, предварительно налив виски. Посмотрев в бокал, вздохнул и сказал:
— Боюсь, когда узнаешь все, что хочешь, ты просто уйдёшь, — я посмотрела на него, он развёл руками, — я же вижу, ничего не выходит. И понимаю тебя, прекрасно понимаю. Родители из нас с Ланой хреновые.
Он замолчал, а я попросила:
— Расскажи сначала.
Бросив на меня ещё один взгляд, отец уставился в бокал. Помолчав немного, заговорил:
—Жил я, Геля, всегда так, словно жизнь у меня в долгу. Все, за что ни возьмусь, получалось, вот и вырос таким наглым, задиристым. Не привык считаться с чужим мнением. Учился хорошо, что в школе, что в институте, все мне легко давалось. Потом устроился на отличную работу, продвинулся по службе, закрутил роман с богатой невестой… И все легко, словно так и должно быть. Но жизнь расставляет по своим местам. Сначала история с Настей и Степой. Для меня это был удар, я и не думал, что такое может случиться. Я был пацаном, что с меня взять? Пришлось оставить ребенка на время в деревне, Миланский не хотел скандала, а его было бы не избежать. Я спешно перевелся в другой город, чтобы не мозолить ему глаза. Боялся, что он мне дыхание перекроет. Тут встретил твою мать, влюбился с первого взгляда. Знаю, это звучит дико после истории с Настей… Но если быть честным, не любил я ее, хотел выгодно жениться. Вот жизнь меня и наказала. На новом месте я тоже устроился удачно, мы с Ланой поженились, родился Игорь, — здесь отец вздохнул, — второго ребенка мы не планировали, но когда Лана забеременела тобой, решили не делать аборт. Я был в партии, получал неплохо, хотя союз уже дышал на ладан, мы не ждали, что все накроется медным тазом в один миг. Наступили девяностые. Страна в полном хаосе, появляется бандитизм, государства нет, а у меня на руках трехлетняя дочь и сын-подросток. Что было делать? Использовал всевозможные связи и средства, стал вникать в новую обстановку. Мне повезло, я прикупил несколько крупных предприятий за бросовые суммы, после чего сразу стал известной персоной. Надо было или сдаваться, или давить. Другого выхода не было. Мне хватило пары лет, чтобы прижать всех, кто был опасен. Тогда я и задумался о том, что такая жизнь — не предел моих мечтаний. Вроде все под контролем, а на улицу выйти страшно, могли пристрелить в любой момент. Ты знаешь, Геля, я ведь всегда хотел быть путешественником. Единственный отпуск в Греции вспоминался, как высадка в рай на десять дней… Хочу, чтобы ты поняла меня: я не собирался бросать вас навсегда. Через пару лет мы с мамой хотели забрать вас к себе.
— Что же случилось?
— Игорь.
Я уставилась вопросительно, он
пожал плечами.