Алла и Антон, давно собравшие свои вещи, присели на краешек кресел и испуганно посмотрели друг на друга, не зная, что делать дальше.
Только сейчас, когда схлынул бушевавший в крови адреналин, померкли пьянящие ароматы коньяка и шоколада, они поняли, что натворили.
Смотреть друг на друга было невозможно, отсиживаться в комнате – стыдно.
В душах распускала щупальцы мерзкая пакостная смесь унижения, вины и давно забытого щенячьего страха оказаться вышвырнутыми на улицу, подальше от теплой подстилки и миски с едой.
– Что делать будем? – испуганно прошептала Алла.
– Не знаю, – сказал Антон.
А что еще он мог ответить?
Он и правда не знал.
Как себя чувствовала Алла, он не задумывался.
В этот момент он ее почти ненавидел: за то, что не вовремя оказалась рядом, за то, что ей оказалось так же плохо, как и ему, за то, что не смогла или не захотела отказать в близости…
Антон, одним из правил которого всегда было не зариться на чужих жен и подруг, теперь сам оказался в числе им самим прежде презираемых, ничтожных уродов, идущих на поводу своей похоти.
А Алла почему-то надеялась, что все утрясется.
Она сама не понимала, как оказалась в постели с Антоном, и со стыдом вспоминала, с каким жаром отдалась ему.
Но больше всего ей было непонятно, зачем она это сделала?
Сейчас, сидя на самом краешке дивана, Алла больше всего боялась признаться, что сделала это не только в отместку за пренебрежительное отношение Егора к ней в последний месяц, но и потому что…
Черт побери, да чего тут греха таить?
Дело ведь было не только в том, что Егор совсем издергался за последний месяц, но и в том, что она его не любила.
Не любила – и все тут!
Обманывала сама себя. Теперь, когда рядом сидел Антон, Алла поняла, что всегда хотела именно такого: страстного, жаркого, как доменная печь, предсказуемого, понятного и… живого.