Жильцы высоко ценили самоотдачу и ответственность тети Симоны. Для каждого из них она смогла стать незаменимой, выступая одновременно в качестве домоправительницы, компаньонки, материнской фигуры и доверенного лица. Она черпала энергию в чувстве гордости оттого, что распоряжалась ключами от этого старинного дома, расположенного в красивейшем районе города. Каждый день, даже будучи усталой или нездоровой, она с невероятной тщательностью наводила порядок в каждом уголке здания. Я помню запах чистоты, мгновенно наполнявший ноздри, когда распахивались двойные двери, впуская нас внутрь. На огромных сверкающих зеркалах, висящих по обе стороны холла, не было ни единого отпечатка пальцев. В приглушенном свете медные ручки, казалось, сияли тысячей огней, бесконечно отражаясь в игре зеркал. Этот интерьер был достоин королевского дворца, и любой посетитель, ступивший на толстый ковер, который вел к парадной лестнице и небольшому металлическому лифту, понимал: он оказался в исключительном месте, где, вне всякого сомнения, живут уважаемые люди. С высоты своих семи лет я полагал, что часть этого величия распространяется и на мою тетю. Судя по тому, как решительно она давала отпор торговым агентам и прочим навязчивым посетителям, у нее, очевидно, сложилось такое же мнение.
Когда Марсель был занят каким-то делом, при котором тетя считала мое присутствие неуместным, я подолгу сидел в ее офисе, делая вид, что поглощен чтением книги или журнала. На самом же деле все мое внимание было приковано к тому, что происходило вокруг. Ходить по местам общего пользования в одиночку мне строго-настрого запрещалось, так что по дому я бродил лишь мысленно — поднимался по лестнице, блуждал по коридорам, исследовал чердаки. Иногда мимо моего наблюдательного пункта проходили дети в сопровождении гувернантки или родителей. Я всегда расспрашивал о них тетю — мне хотелось знать, кто они, во что любят играть, какие книги читают. Но мое любопытство не получало должного вознаграждения, поскольку в большинстве случаев тетя представляла их просто как «сына графа такого-то» или «младшую дочь месье и мадам таких-то». Для нее эти родственные связи были ответом на все вопросы. Они говорили одновременно о статусе человека, привлекшего мое внимание, и о непреодолимом расстоянии, которое отделяло нас от таких людей. Что толку было знать, любят ли они играть в вышибалы? По почтительному отношению к ним тетушки я понимал, что мы принадлежим к разным мирам, которые вряд ли когда-то пересекутся.
Проводя каждое лето у дяди и тети, я со временем стал прекрасно ориентироваться в этом здании. На третьем этаже жила американская семейная пара — муж был корреспондентом газеты с непроизносимым названием. Каждое утро им приходило невероятное количество журналов и писем, которые тетя с удрученным видом складывала в стопку. На верхнем этаже в маленькой комнатке жил молодой художник, который пытался «сделать себе имя», что Симона и Марсель считали абсолютно безнадежным делом, учитывая время, проводимое им в винных погребах Сен-Жермен-де-Пре. Под самой крышей располагались комнаты, в которых жили горничные — в основном испанки. Но меня больше всего интересовал обитатель лучших апартаментов, расположенных на втором этаже. Их занимала пожилая дама, вдова, к которой Симона и Марсель относились с безграничным, практически благоговейным почтением. Она носила титул маркизы, но мне казалась скорее королевой или воплощением какого-то библейского персонажа. Так и вижу, как она идет по коридору своей медленной, величественной походкой, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. Подойдя к офису консьержки, она останавливалась, чтобы дать указания на день, а я, пользуясь случаем, наблюдал за ней через приоткрытую дверь. Ее похожая на пергамент кожа была настолько морщинистой, что она выглядела человеком из другого времени, другой эпохи. Особенно меня завораживали ее живые маленькие глаза, в которых, казалось, были сосредоточены все ее силы. Их выразительность будто опровергала ее возраст и внушала уважение любому, кто вздумал бы не воспринять ее всерьез.