– Вот именно! – сказал Роже. – А все-таки?
– Что – все-таки? – Раймон начал сердиться. – Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь!
– Ничего мы от тебя не добиваемся. Просто жалеем Луизу.
– Я тоже ее жалею, поверьте... – Раймон встал.
Роже посмотрел на него, презрительно хмыкнул и отвернулся.
– Что вы хотите, ребята? – Раймон вдруг заговорил совсем иным тоном, гораздо более серьезным и искренним. – Я понимаю, вы считаете, что я обязан... ну, словом... Но вы можете, меня понять, вы сами все это пережили... Как я погляжу на Луизу, так у меня в памяти встает эта кошмарная ночь, и... ну, просто ужас охватывает, бежать хочется куда глаза глядят... Вы не можете сказать, Роже, что я себя плохо вел тогда...
– Я и не говорю... – сказал Роже.
– Ну вот, а теперь мне страшно. Меня хватает на то, чтоб, стоя на пороге палаты, говорить с Луизой... и все... Я ничего не могу с собой поделать! Неужели вам это непонятно?
– Нам это понятно, – сказал Роже. – И это, и еще кое-что.
– А именно? – уже резко спросил Раймон.
– Именно то, что ты на этом деле хорошо заработал, как и рассчитывал. А накладные расходы никому не по вкусу. Вот и все.
– Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне, – заявил Раймон.
– Нужен ты мне очень, – сказал Роже, не поворачивая к нему головы. – У меня, понимаешь, тоже нет охоты с тобой разговаривать.
Раймон остановился у порога:
– Мне, право, очень жаль, что вы так настроены... Альбер, может, вы объясните Роже, что я...
– Выкатывайся, да поживей, – сказал Роже не шевелясь. – Нечего мне объяснять, я не маленький.
Раймон выразительно развел руками – мол, снимаю с себя вину, – и ушел.
– Чего ты к нему привязался, в самом деле? – морщась от головной боли, сказал Альбер. – Что ты хочешь: чтоб он женился на женщине, которую не любит? Кому от этого будет легче, спрашивается?
– Я хотел бы, чтоб на свете было поменьше сволочей. Вот чего я хотел бы, – сказал Роже. – А вообще мне на него плевать. Пускай делает свой бизнес, как говорят американцы.
– А ты бы мог жениться на женщине не по любви, а из жалости? – спросил Альбер. – Ты считаешь, что это правильно – так поступать?
Но с Роже, как всегда, было нелегко разговаривать.
– Без любви? – спросил он. – Почему это без любви? Да я бы ее любил, вот и все!
Под вечер молоденькая сиделка принесла громадный букет темно-красных роз.
– Это вам посылает мсье Лемонье, из четвертой палаты. – Она сияла. – Он такой добрый, такой милый, этот мсье Лемонье!
Роже встал и, склонив голову набок, с интересом осмотрел букет.
– Дорогая мадемуазель Анриетта, – торжественно сказал Роже, – я рассчитываю на ваше доброе сердце. Если вы действительно хотите осчастливить нас, ваших восторженных поклонников с этой минуты и до самой смерти, то умоляю вас... – он сделал театральную паузу, – умоляю вас, подметите этим шикарным веником нашу скромную палату!
– Мсье шутит? – пролепетала сиделка.
– Вовсе нет. Просто я всю жизнь мечтал, что буду ступать по розам. Или хотя бы по лепесткам роз. Но все не приходилось, дорогая мадемуазель, поверите ли! – Он нарочито шумно вздохнул. – И вдруг – такой случай! Ну, осчастливьте же нас!
Сиделка начала пятиться к двери. Роже расхохотался:
– Слушайте, Анриетта, вы зря пугаетесь. Возьмите лучше себе эти цветы. А доброму, милому мсье Лемонье передайте, что он просто ошибся адресом...
Раймон натянуто улыбнулся.
– Он большой шутник, этот Роже Леруа. Не обращайте внимания, Анриетта. Просто я забыл, что у Альбера до сих пор очень болит голова и такой большой букет он не сможет держать в палате. В самом деле, возьмите себе эти цветы, вы доставите мне удовольствие.
«В сущности, какое мне дело до этого грубияна Роже? – думал он, медленно расхаживая по палате. – Просто нервы растрепались от всей этой истории... Да, но игра стоила свеч! Сенсация на весь мир! Нашу газету из рук вырывают...»