– Это колдуна какого-то защита, кудесника сильного, умелого, – вроде улыбнулась старушка и прищурилась на Олю. – Боится он чего-то, вот за тебя и зацепился. Душонку свою, стало быть, от беды в тебе спрятал, а сам убег. Да ты не опасайся, тебе от сего одни удобства. Пока ты в покое, так и его душа тоже в безопасности. Посему оберегать тебя сие украшение станет со всем тщанием. А как вернется колдун, так душу свою заберет, и не будет тебе более никакого беспокойства.
– А вы ее можете достать, Ираида Соломоновна? – вся замерла в охотничьей стойке Роксалана.
– Душу колдовскую, что ли?
– Лучше его самого, колдуна этого, из амулета.
– Как же его достанешь, милая? Сказываю: убег.
– А душу? Душу достать можно? Отдать ее мне!
– Ой, неладное вы что-то сказываете, девицы-красавицы, – покачала головой старушка. – На что вам души? Да и люди ли вы… Чур меня, чур, чур…
Она замахала руками, и в лица девушкам ударил плотный порыв ветра с листьями, щепой и колючим песком. Однако вскоре он стих, и старушка признала:
– Вижу, люди. Не пугайтесь.
– Это мой жених, Ираида Соломоновна. – Роксалана отряхнула комбинезон. – Обо всем вроде уже сговорились, да вдруг пропал. Вот я и беспокоюсь. Вот еще оказывается, что и душа его вовсе у посторонней девочки. Что я должна подумать?
– Юлишь ты, девица-красавица, – погрозила ей пальцем старушка. – Ой, лиса-а-а…
– Ну, не душу, – смирилась Роксалана. – Поговорить с ним хотя бы можно? Хоть парой слов перемолвиться, узнать, что к чему? Где он, как он?
– Коли жених сбежал, чего уж теперь сказывать? Он, чтобы скрыться, глянь, чуть не в черную уточку оборотился али в черного селезня, – а ты все не слезешь.
– Я заплачу, – сказала Роксалана.
– Нет, нет, милая, – покачала головой старушка. – Дело сие опасное, амулет сильный, за себя постоять способен. Такой и покалечит запросто, ты это помни. Не тронь.
– Я очень скучаю по нему, Ираида Соломоновна. Боюсь, беспокоюсь, ничего не понимаю. Хоть полслова, Ираида Соломоновна!
– Нет, нет, и не проси. – Старушка поднялась и ушла в избу.
– Все они одинаковы, – вздохнула Роксалана. – Олежка тоже никогда платы не берет. И эта вон… Дом, глянь, весь развалюха, а подзаработать отказывается. Ничего, сейчас я ее уломаю. Подожди здесь.
Девушка вошла в избу.
– Я же тебе сказала: нет! – резко повернулась к ней хозяйка. – Все, ступай отсель!
– Я ухожу, Ираида Соломоновна, – смиренно кивнула Роксалана. – Не стану вас беспокоить, утруждать. Опасности лишней подвергать. Ни к чему вам из-за меня мучиться. Просто подарок хотела оставить… – Она положила на стол ощутимую пачку тысячных купюр. – Я смотрю, крыша у вас уже старая, и крыльцо просело. Вы строителей здесь у себя позовите каких-нибудь, пусть подправят. Денег должно хватить. Простите, что побеспокоили, Ираида Соломоновна. До свидания.
Старушка пошамкала и махнула рукой:
– Ладно, чего с тобой поделаешь. Зови подругу. Посмотрим, что с оберегом сим сотворить можно, дабы разлуку вашу облегчить.
– Оля! – с готовностью метнулась к двери Роксалана. – Сюда иди!
Бабка же, недовольно покрякивая, вышла из сруба на крытый двор. Вскоре с крыши посыпалась пыль, над срубом послышались шаги. Спустя минуту Ираида Соломоновна вернулась, неся два пучка сушеных трав и картонные коробочки из-под чая. Включила электроплитку, поставила на спираль эмалированную миску, налила воды. Прошлась по комнате, что-то передвигая, что-то перекладывая, нашла пустую консервную банку, поставила на стол, споро набила в нее каких-то листьев, приговаривая:
– Плакун-трава, трава трав, в тебе сила главная, тобой чужое-наносное разгоню, от слов чародейских укроюсь, от духов заслонюсь, от Ярила ясноглазого спрячусь…
Зажгла спичку, сунула в самый низ банки, прижала сверху травой. Вернулась к плите, заколдовала над кипящей травой.
– Белены листок, дабы глаза открылись, мяты с бадьяном, дабы душа проснулась, морозника черного, дабы колдун услышал, вербены с барвинком, дабы голос громче зазвучал… Варитесь, травы лесные, отдавайте мне силу свою кудесную, из земли поднятую, из ночи впитанную.
Старуха сдернула миску, принюхалась к отвару, быстро накрыла одну из чашек платком, опоясала его круглой резинкой. Процедила кипяток сквозь ткань, схватила банку, раздула, а когда та задымила, закружилась с ней по комнате:
– Ты, плакун-трава, трава трав, в тебе сила главная… Укрой-заслони… От слова чародейского, от взгляда Ярилова… – Поставила дымящую банку в центр стола, сдернула тряпку, придвинула чашку к Роксалане: – Пей!
– А я? – не поняла Оля.
– А тебе не то что отвар колдовской пить, тебе и вовсе спать надобно. Да токмо баюкать ныне нечем. Посему мысли свои на сторону отведи. О глупостях каких подумай. О платьях новых, о черевичках вышитых.
Миллионерша вздохнула, поднесла отвар к губам, вся скривилась, но выпила его до дна мелкими опасливыми глоточками.
– Охохонюшки-хо-хо… – покачала головой Ираида Соломоновна. – И как же согласилась я на сие на старости лет? Бери амулет в руку, думай о миленке своем, душой к нему всей тянись. Ты же, дитя, об облаках на небе думай да о реке текучей и песке золотом.