«„Комедии“ играла на придворной сцене драматическая труппа, – поясняет Ключевский, – спешно набранная из детей служилых и торговых иноземцев и кое-как обученная пастором лютеранской церкви в Немецкой слободе магистром Иоганном Готфридом Грегори, которому царь в 1672 году на радости о рождении царевича Петра указал „учинить комедию“. Для этого в подмосковном селе Преображенском, впоследствии любимом месте игр Петра, построен был театр, „комедийная хоромина“. Здесь в конце того года царь и смотрел поставленную пастором комедию об Эсфири, так ему понравившуюся, что он пожаловал режиссера „за комедийное строение“ соболями ценой до 1500 рублей на наши деньги. Кроме Эсфири, Грегори ставил на царском театре еще Юдифь, „прохладную“, т. е. веселую, комедию об Иосифе, „жалостную“ комедию об Адаме и Еве, т. е. о падении и искуплении человека, и др. Несмотря на библейские сюжеты, это были не средневековые нравоучительные мистерии, а переводные с немецкого пьесы нового пошиба, поражавшие зрителя страшными сценами казней, сражений, пушечной пальбой и вместе с тем (за исключением трагедии об Адаме и Еве) смешившие примесью комического, точнее, балаганного элемента в лице шута, необходимого персонажа такой пьесы, с грубыми, часто непристойными выходками. Спешили заготовить и своих природных актеров. В 1673 году у Грегори уже училось комедийному делу 26 молодых людей, набранных в комедианты из московской Новомещанской слободы. Не успели еще завести элементарной школы грамотности, а уже поспешили устроить театральное училище. От комедий с библейским содержанием скоро перешли и к балету: в 1674 г. на заговенье царь с царицей, детьми и боярами смотрели в Преображенском комедию, как Артаксеркс велел повесить Амана, после чего немцы и дворовые люди министра иностранных дел Матвеева, также обучавшиеся у Грегори театральному искусству, играли на „фиолях, органах и на страментах и танцевали“. Все эти новости и увеселения, повторю, были роскошью для высшего московского общества; зато они воспитывали в нем новые, более утонченные вкусы и потребности, незнакомые русским людям прежних поколений».
Как хотите, но это уже был прогресс!
И новорожденному Петру, в честь которого играли комедию, довелось жить уже немного в ином обществе, чем век назад. Ему было уже куда смотреть, чему учиться, какой пример для подражания выбирать.
Министр Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин (1605–1680 годы)
Предшественником Петра в плане политическом был министр его отца Ордын-Нащокин. Это он развивал в царе мысль о первейшей необходимости в решении балтийского вопроса, потому что без прочного выхода на это море никакой Европой нам не стать. Он и по духу, и по воспитанию был человеком западным, поскольку происходил из пограничных псковских земель и рано присмотрелся к порядкам, царившим за близкой границей. Иноземцы удивлялись его схожести с ними, русским не нравился его насмешливый и цепкий ум, его западное платье, его западные манеры. Так что у Нащокина было очень много врагов, которых он побеждал только своей особой близостью к царю. Тот своего министра любил и его предложения выслушивал. Хотя и не всегда действовал исходя из них. Как-то раз, когда Дорошенко пытался ввергнуть Москву в бесперспективную войну со шведами, с коими был уже заключен мир, и прислал в столицу прошение принять его с казаками в русское подданство, Нащокин убедил того не творить подобной глупости. Он предложил немного подождать, чтобы поляки сами поняли, что лучше им поделить территорию Украины с Москвой, чем ввязываться в бессмысленную баталию. Он объяснил, что поляки сами уступят эти земли по трезвом размышлении, но писать им яростные письма – затея глупая, которая может вызвать только обратный результат. Лучше уж, добавил он, вовсе отказаться от Малороссии ради упрочения союза. Тут уж царь вскипятился: «Эту статью, – отвечал ему царь, – отложили и велели выкинуть, потому что непристойна, да и для того, что обрели в ней полтора ума, один твердый разум да половину второго, колеблемого ветром. Собаке недостойно есть и одного куска хлеба православного: только то не по нашей воле, а за грехи учинится. Если же оба куска святого хлеба достанутся собаке – ох, какое оправдание приимет допустивший это? Будет ему воздаянием преисподний ад, прелютый огонь и немилосердные муки. Человече! Иди с миром царским средним путем, как начал, так и кончай, не уклоняйся ни направо, ни налево; Господь с тобою!» На это Нащокин ничего не ответил, думая, очевидно, что, если бы Алексей Михайлович помянул про святой хлеб и собаку в письме польскому королю, – быть войне.