Через год русского доктора знала вся округа. У него оказались крайне необходимые для врача аналитический ум, наблюдательность, сильная интуиция, добрый, сердечный, неравнодушный характер. Да, Константин Петрович был врачом от Бога…
Несколько лет Дубровин успешно боролся со свирепыми эпидемиями холеры, паратифом и сыпняком, лечил амебную и бациллярную дизентерию, скарлатину, малярию и сифилис. Вправлял вывихи и вырезал аппендициты, принимал роды. Бужировал мочеиспускательные каналы у стариков, страдавших сужением уретры вследствие недолеченной гонореи. В общем, работы хватало.
Наконец, отслужив положенный ему срок, в 1909 году, Константин Петрович с супругой отбыли на Родину. Не успели они порадоваться родимой стороне, не успела Елизавета Павловна наговориться с родителями и милыми подружками, как был получен новый приказ: военному доктору Дубровину вернуться к месту службы в Урумчи.
Оказалось, что жители Урумчи стали просить и даже требовать снова прислать им именно врача Дубровина. Не погостив в родных краях и пары месяцев, Константин Петрович с супругой вернулись в Китай, и в том же 1909 году у них родился первенец, дочка Верочка, мама Ритки. Дубровин еще не знал, что никогда в жизни не вернется он больше на Родину.
В Урумчи открылось русское консульство, и по инициативе консула Дьякова была даже устроена православная церковь, ставшая большим утешением для Дубровиных и всех православных города.
«О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут»
Постепенно Дубровины познакомились с обычаями и традициями Синьцзяна, ставшего их многолетним пристанищем. Они жили в провинции, а не в русском Харбине и не в международном Шанхае. В Урумчи нравы были строже, а уйгурки даже носили хиджаб.
Дубровины научились понимать строгую иерархию, принятую в китайском обществе, никогда не прерывать собеседника, сколько бы он ни говорил, а лишь кивать головой в ответ, ведь кивок не означает согласия, а только что вы понимаете все сказанное. К знатным китайцам нельзя было обращаться просто по имени, но обязательно по имени и фамилии или прибавляя к имени «молодой» Джан, «почтенный годами» Джан, «господин» Джан, профессию, скажем, «доктор» Джан. По имени сам китаец мог назвать, пожалуй, только жену или ребенка, а обращаться так к чужим людям – дерзость.
Дубровины узнали, что показывать на кого-то пальцем у китайцев считается угрожающим жестом, а обещая или клянясь, они похлопывают себя по затылку. Узнали также, что здесь пожилому человеку считается очень почетным и приятным получить в подарок гроб.
Научились Дубровины не выказывать признаков торопливости и отдыхать часа два после обеда. Куда торопиться в Китае, который существует под знаком долголетия? Куда спешить, когда жизнь твоя принадлежит вечности?
Научились также не пытаться приобнять друг друга и даже поцеловать в щеку на людях, хотя в больших городах, например в Шанхае, где были международные концессии, англичане и французы целовались и обнимались, не обращая внимания на местные традиции. Для самих же китайцев взять девушку за руку и прилюдно посмотреть ей прямо в глаза считалось уже верхом эротики и даже сценой, не предназначенной для общественных мест.
Константин Петрович и Елизавета Павловна с интересом наблюдали за празднованием китайцами шумного Нового года: обычаи предписывали производить как можно больше шума, дабы отпугивать злых духов. Китайцы очень старались: множество шутих и фейерверков издавали оглушительный треск, сухие бамбуковые палочки баочжу, попадая в печки, к радости хозяев дома, громко трещали и искрились. А вокруг разливался аромат благовоний, разноцветные бумажные фонари освещали темное небо, огромный дракон с раскрытой пастью плыл в ночи, изгибаясь всем своим золотым телом при помощи не менее десяти танцоров-китайцев с шестами. Движения дракона сопровождались ритмичными ударами барабанов и гонга, а от головы и тела струился золотистый свет. Привязанные к шестам тонкой невидимой проволокой, в воздухе парили китайчата в красных шелковых одеждах.
Бедняки праздновали Новый год день-два, богачи могли веселиться гораздо дольше.
Это было ярко, зрелищно, но душа Дубровиных принадлежала православному Рождеству с его полным надежд Сочельником и ожиданием первой звезды, вертепу из еловых ветвей с иконой Рождества Христова внутри, праздничному ночному богослужению и тихой чистоте снежного утра.
Побывали Дубровины и в китайском театре, где фоном служила ткань с изображенными на ней диковинными птичками. «Райские птицы», – задумчиво сказала Елизавета Павловна. В первый раз все было в диковинку для русского врача и его супруги: протяжная и пронзительная китайская музыка, актеры с белыми фарфоровыми лицами без морщин. Над глазами у них были нарисованы красные тени, а длинные изогнутые брови поднимались кверху.