В отношении отодвинутой от «праздника жизни» половины населения России наша официальная культура ведет себя, как в отношении низшей расы. Ее просто не замечают, как досадное явление природы, а если и упоминают, то с «романтической» или глумливой подачей. Социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи! Пьяницы! — Вот колоритные фигуры российского телевидения!
И ведь такое отношение распространяется на близких! Возникло неожиданное для российской культуры явление
Это явление наблюдается во всех социальных слоях. Изучение проблемы показало, что «социальный портрет» тех, кто избивает и мучает стариков, отражает общество в целом. В составе «субъектов геронтологического насилия» 23,2% имеют высшее образование (плюс студенты вузов — 3%), 36,7% — среднее, 13,5% — среднее техническое, 4,9% — начальное, у 13,4% образовательный уровень неизвестен. 67% насильников — родственники, 24% — друзья и соседи, 9% — «посторонние» [42].
Достоевский сказал странную фразу: «Красота спасет мир». В ней надежда на то, что в последний момент невидимые и слабые силы поддержат человека, не дадут ему упасть. Сейчас красоте явно не справиться. Но вспомним и другие невидимые и слабые силы. Вместе они были бы для нас большой опорой. Но их начали вытравливать из общественного пространства, сживать со света. Есть такая вещь, которая когда-то была привычной и обыденной, —
Наш «средний класс», рожденный реформами, будто переборол старые нормы чести и достоинства. Личная совесть, конечно, осталась, но она без социально контролируемых норм не столь уж действенна. Да, человек в душе раскаивается, а общество сползает в грязь. А ведь без того, чтобы восстановить обязательный минимальный уровень благородства, ни о каком сплочении для выхода из кризиса и речи быть не может.
Иногда кажется, что как только государство и его службы (например, цензура) бросили культуру на произвол судьбы, сразу разорвалась наша связь с культурой модерна, Просвещения. Как будто мы до нее не доросли и без надзора государства сразу разбежались.
Л.Г. Ионин на этот счет пишет: «Тенденция многих систем и групп к закрытости, сознательно культивируемая эзотеричность означают просто нежелание расколдовываться, то есть сознательный вызов духу модерна. Сюда же можно отнести расцвет и приумножение иррационалистических движений, сект, кругов именно в конце XX столетия, когда, как казалось, и должен восторжествовать модернистский рационализм.
Меняется и содержание культуры. Казавшаяся когда-то прочной культурная иерархия исчезает. Скорее, бывшая “высокая культура” обретает субкультурный статус. Культура дифференцируется на мало зависимые, или вовсе независимые друг от друга культурные стили, формы и образы жизни. Культурная индустрия, которая раньше рассматривалась как производительница непрестижной и “дешевой” массовой культуры, оказывается приобретающей новую, не присущую ей ранее функцию — функцию производителя и распространителя не просто “легкой музыки” и эстрадных песенок, а жизненных форм и жизненных стилей. В этой же функции к ней присоединяются масс-медиа» [43].
Например, русской массовой культуре ХХ в. были присущи любовь к книге и умение читать ее, вступая в диалог с текстом. Это — сильное и ценное свойство, важный ресурс устойчивости в грядущие бурные полвека. Сегодня этот элемент культуры сильно поврежден, большинство населения лишено к нему доступа.
Разрывом непрерывности стала в России и деградация