Он лежал в могиле, и смертельный холод пронизывал его до костей. Проведя вечность во тьме, он заметил пятнышко розового цвета на янтарном фоне.
Он нес немыслимый груз, пока не понял, что у него нет рук.
Он стоял в непроглядной тьме и ощущал стену на пути, о которую разбил лицо до крови. Он снова и снова бился головой в стену, пока не ощутил снова свои руки. И заколотил ими по преграде, сжимая и разжимая кулаки, радуясь тому, что снова обрел утраченные руки. Он провел пальцами по разбитому торсу, по ранам на лице, дотронулся до янтарной печати, закрывшей его глаза, и увидел свет…
…Просторную комнату, небо за окном и переплетение трубочек капельниц — а затем явилось лицо богини, и ее ванильный запах вытеснил из его легких остатки серной вони, а ее теплые мягкие руки погладили его по лицу.
Мэнни не мог говорить, он только смотрел на Лилит и пытался связаться с ней телепатически.
Она видела, как ему трудно. И предложила стакан апельсинового сока, осторожно просунув трубочку между его спекшимися губами.
— Пей медленно. Мэнни, я так испугалась, думала, что потеряла тебя. Тебе больно? Ты что-нибудь помнишь?
Он оглянулся, пытаясь понять, где находится.
— Как долго… меня пытали?
— Пытали? Нет, Мэнни, тебе это приснилось. Мы вышли в открытый космос, помнишь? Сингулярность прошла сквозь тебя, а твое сознание при этом находилось в Нексусе. Ты пробыл без сознания семь недель.
Семь недель. Сорок девять дней Омера. Как такое возможно? Недоумение сменилось яростью. В ярости от того, что Лилит понятия не имеет, что ему пришлось пережить, Мэнни сел, чувствуя, как ослабело тело.
— Не семь недель. Гораздо больше… сорок лет темноты. Сорок лет пыток!
— Сорок лет ты бродил в темноте? Как евреи по пустыне? Неплохой был приход, дядюшка.
Мэнни обернулся и побледнел. Знакомый голос отозвался шепчущим эхо в глубине сознания и словно вытянул из него все тепло — слова проникали в мозг, как щупальца зла, и парализовали способность связно мыслить. Мэнни слепо рванулся прочь, как перепуганное животное, путаясь в капельницах и вырывая иглы.
Девлин Мабус улыбался ему от двери материнской спальни. Склеры его глаз, раньше перевитые сосудами, теперь были равномерно-алыми. Аура стала холодной и спокойной — импульсивного подростка больше не существовало.
— С возвращением, дядя. Мы по тебе скучали.