В это время отношения между Фердинандом и Великим Капитаном окончательно испортились. Король утратил доверие к одному из вернейших слуг королевства и талантливейшему военачальнику своего времени, из-за чего Фернандес де Кордова лишился титула вице-короля Неаполитанского и вынужден был вернуться в Испанию.
По возвращении ему стало известно, что его верный рыцарь Бартоломе де Сепеда был схвачен инквизицией. Великий Капитан знал, что Бартоломе происходил не из старой христианской семьи, а был потомком обращенных в христианство евреев. Фернандес де Кордова подумал, что, возможно, это и было причиной ареста; практика же судов инквизиции была такова, что предъявляемые человеку обвинения можно было узнать лишь в самый последний момент — во время публичного оглашения аутодафе.
Великий Капитан не мог допустить, чтобы инквизиция расправилась с одним из лучших его рыцарей, не раз проявившим свое бесстрашие и надежность в самых рискованных ситуациях. Поэтому, узнав об аресте Бартоломе, Фернандес де Кордова тотчас отправился в Гранаду. Людей, которых ждал суд инквизиции, держали там в подземелье дворца, служившего также резиденцией Великого инквизитора, когда тот находился в Гранаде.
Инквизиционные процессы были настоящим кошмаром. Человека арестовывали без всякого объяснения причины и бросали в тюрьму, чтобы сломить его дух. Через несколько дней начинались допросы, которые проводил прокурор в присутствии секретаря. Человеку не выдвигали никаких обвинений: он сам должен был признаться в своих «преступлениях».
Брата Бартоломе продержали в тюрьме два дня, прежде чем подвергнуть первому допросу, однако это не могло запугать мужественного, закаленного в сражениях рыцаря. Комната, куда его привели на допрос, была маленькая и мрачная, без окон, и освещал ее всего один закрепленный на стене факел. Секретарь сидел за простым грубым столом, на котором находились толстая книга с чистыми страницами, перо, чернильница, перочинный нож и колокольчик. Место прокурора находилось в глубине комнаты, на небольшом возвышении под слепой аркой, благодаря чему фигура его была окутана полумраком. Оба монаха были одеты в коричневые сутаны ордена Святого Франциска, головы их скрывали капюшоны. Фигура прокурора практически сливалась с темнотой, и отчетливо была видна лишь белая веревка, служившая ему поясом, — отличительная черта францисканцев.
Рыцаря со связанными руками поставили перед прокурором, слева от которого сидел секретарь, тщательно точивший перо. Когда альгвазилы покинули комнату и закрыли за собой тяжелую дверь, прокурор впервые нарушил молчание:
— Надеюсь, ваше пребывание в этих стенах не было для вас слишком тягостным?
— Не пытайтесь отвлечь меня посторонними вопросами, сеньор, — дерзко ответил рыцарь. — Мне прекрасно известны методы святой инквизиции. Скажите, в чем меня обвиняют, и я докажу свою невиновность.
— Не торопитесь. Следует соблюдать порядок допроса. Итак, ваше имя?
— Бартоломе де Сепеда и Гарсия Касерес.
— Семейное положение?
— Я монах. И горжусь тем, что всегда соблюдал данный мной обет целомудрия.
— Прошу вас отвечать только на поставленные вопросы. Вы происходите из семьи старинных христиан?
— Нет, я внук крещеных евреев.
Секретарь, старательно записывавший вопросы прокурора и ответы на них, поднял голову и впился глазами в лицо рыцаря, словно пытаясь разглядеть в нем еврейские черты.
— Итак, вы называете себя монахом. К какому ордену вы принадлежите?
— Я рыцарь благородного ордена Святого Иакова в Толедо.
После короткой паузы, возможно, сделанной для того, чтобы секретарь успел записать все сказанное, прокурор произнес грозную фразу, звучавшую в этих стенах бесконечное множество раз:
— Сознавайтесь в своих преступлениях, брат Бартоломе, — вам будет хуже, если вы не скажете правду.
— Я служил только Богу и королю. Если я убивал, то лишь во имя Господа и справедливости. Это все, что я могу вам сказать.
— Я вижу, вы упорствуете во лжи. В таком случае, боюсь, я буду вынужден прибегнуть к иным методам допроса.
Секретарь пронзительно зазвонил в стоявший на его столе колокольчик, и в комнате снова появились два альгвазила. Они отвели брата Бартоломе в камеру пыток, пропахшую воском, углем и потом палачей и их жертв. У одной из стен находилась топка, огонь в которой раздували с помощью мехов; над ней на крючках висели наводившие ужас железные орудия пытки. В полумраке комнаты можно было различить также деревянную пыточную «кобылу» и дыбу. У стены, противоположной топке, стоял стол и два стула — один повыше, другой пониже, — предназначенные для прокурора и секретаря.