— Э-э-э, тут ты не понимаешь… Если совсем нечаянно поднять подол чуть выше, чем надо, то станет видна лодыжка в красивом чулке. А уж, спускаясь по лестнице, просто необходимо надежно себя обезопасить. На городских балах вся столичная стража караулит у подножья лестницы. Оно не совсем и понятно, в чем тут дело. Но глаза сами опускаются посмотреть. Всего лишь тонкая полоска кожи, а что-то в этом есть такое… как тебе сказать…
— Я поняла. Это как приглашение полюбоваться собой. Тонкое и ненавязчивое. А уж если лодыжка стройная, а чулок красивый… открывается чужое, запретное. Это и манит.
— Точно. Ты все поняла правильно. Пошли, покажу тебе комнату для завтраков.
В маленькой комнатке поместились только накрытый светлой скатертью небольшой круглый стол да пара мягких стульев, стоящих на полу светлого дерева. Вся выходящая наружу стена была стеклянной. Ну, почти вся. Огромное окно выгибалось дугой. Тонкий и частый переплет не мешал видеть зимний парк. Заснеженные кусты, глубокие тропинки, голые деревья, темная зелень сосен… Вид открывался красивый. Я задумчиво кивнула, оценив его. Стол накрыли для двоих. Еда мне тоже понравилась. Посидели еще немного, просто любуясь видом за окном. Потом Влад встал, подошел ко мне, поднял со стула, потянув за обе руки.
— Пойдем ко мне. Ты не боишься? Я подожду, если скажешь. Нет? Я буду осторожен. Буду держать себя в руках, не беспокойся. Это меня понесло что-то. Знаешь, добрался наконец до дома, обрадовался — моя добыча уже в пещере. Мне стыдно. Извини.
Боюсь ли я? Есть немного…. Потому что знаю о том, что должно произойти между мужем и женой. Знаю по рассказам мамы, моих замужних подруг. Знаю после того, что увидела тогда… И про первую боль знаю, но это не самое страшное, особенно для сильной ведуньи.
Я побаивалась того, что должно случиться, но Влада не боялась. Ему я доверяла, он мне нравился, и как целовал тогда — тоже понравилось. Но опасения были. Почему — не понять и самой. Может, боялась, что разочарую его? А еще этот запоздалый стыд… мне придется раздеться, как тогда… совсем. Я еще мало знала его… Но на его вопрос покачала головой — не нужно ждать. А то моя трусость вырастет до небес, а ведунье негоже быть слабой и боязливой.
И он так смотрит… жалеет, что испугал, любуется, ловит взгляд. Руки горячие, твердые… он сжимает ими мои ладони, держит внизу, но не тянет меня к себе, не заставляет… ждет моего решения. Это приятно — что я сама могу решать. И я решаюсь — улыбаюсь и признаюсь:
— Не скажу, что я хочу этого. Но и бояться не хочу. Постарайся, чтобы мне понравилось…
ГЛАВА 24
Утром я нежилась в широкой постели, сквозь ресницы наблюдая, как Влад быстро одевался, опаздывая на совет, постоянно оглядываясь на меня и довольно улыбаясь.
Этой ночью он сделал меня своей женой и женщиной. Обнимая, давал мне потом успокоиться, жалел, шептал ласковые слова, Но его тело сотрясала дрожь и он признался — ему этого мало… мало. И я дала ему насытиться собой, сняв свою первую боль. И узнала настоящий восторг от дикой, стихийной какой-то его жадности и нетерпеливости, когда он понял, что сдерживаться и беречь меня уже нет нужды. И всю прелесть его напряженной неспешности и моего медленного томления в его руках.
Он то жадно и быстро брал меня, покоряя, закрепляя свою мужскую власть надо мной. То, будто опомнившись, превращался в саму нежность. Я таяла, слушая его невнятный, прерывистый шепот, тяжелое дыхание, напряженные стоны. Он изучил меня от макушки до кончиков пальцев на ногах, всю рассмотрел и ощупал. Вначале меня поражало и ошеломляло это его бесстыдство. Но все, что он делал, неизменно вызывало удовольствие, снова и снова рождающееся внутри меня.
Я кусала губы, выгибаясь и сдерживаясь, когда вдруг замерла от неизведанного прежде невыносимо приятного ощущения, а он уговаривал, настаивал, хрипел, покрывая мое лицо и шею поцелуями: — Кричи, если хочешь, не сдерживайся, кричи…
Под утро уже и у меня это получалось хрипло и жалобно. А на рассвете я сонно и вяло выговаривала ему, чувствуя в себе незнакомую смелость и свободу говорить все, что взбредет в голову:
— Влад, вставай… иди уже. Я хочу спать… нету сил и болит каждая косточка. Ты измял меня всю. Ты облизывал и грыз мне ногу… что это было? Ты кусался… я уже боюсь тебя. Ты совершенно не знаешь стыда… Сейчас я просто устала, а потом не смогу смотреть тебе в глаза.
Меня опять бросило в жар, когда я вспомнила, как он сам влажным утиральником стирал мне кровь. А он лежал на боку, подперев рукой голову, смотрел, как я краснею и довольно улыбался.
— Расскажи мне, что я еще делал такого? Красней, прячь глаза, отворачивайся, только говори.
— Ты опоздаешь на совет. Я буду спать. Не пускай сюда никого, — свернулась я калачиком.
— Хорошо. Я приду, когда ты проснешься, и сам вымою тебя всю. Тебе прислать поесть? Нет?
Он одевался, натягивал сапоги, застегивал пояс, уточняя наши дела на этот день: — Сегодня принесут твою шубку и что-то еще. Не хочешь вечером прогуляться? Или останемся дома?