Мы идем вслепую, прижимаясь к стенам. Кто-то опрокидывает канделябр, свечи падают и катятся по полу. Келлин ударяется обо что-то головой. Я чуть не спотыкаюсь о стоящую на полу картинную раму. Когда я пытаюсь удержаться на ногах, то наступаю на стекло, и оно трескается.
Я молюсь, чтобы мы находились достаточно далеко от жилых помещений, и нас никто не услышал.
– Дверь! – говорит Келлин.
Я пробираюсь сквозь лабиринт мебели и оказываюсь рядом с ним. Он пробует открыть защелку.
– Заперто.
Конечно.
Келлин отступает от двери на несколько футов, а затем наваливается на нее всем своим весом.
Я хлопаю его по спине.
– Что ты делаешь? Кто-нибудь может услышать!
– У тебя есть идея получше?
– Да.
Петрик подходит к нам, и я начинаю ковырять петли на двери, вытаскивая крепления.
– Конечно, – говорит Келлин. – Удобно иметь поблизости кузнеца.
– Потому что только мы знаем, как работают двери..?
Нижняя петля поддается не сразу, поэтому Келлин вытаскивает свой меч, чтобы разобраться с последним креплением.
– Кажется, это был камень в мой огород, – говорит он.
– Так и есть, – отвечает за меня Петрик.
Дверь открывается внутрь, так что мы тянем ее на себя.
– Нам просто повезло, что мы застряли там, где петли, – говорю я. – В противном случае нам пришлось бы наблюдать, как с этим всем разбирается Келлин.
– Как жаль, что мы пропустили такое представление, – говорит Петрик.
В коридоре пусто и темно. Нет даже факелов, которые мы могли бы зажечь, чтобы разглядеть дорогу.
– Я выглянул в окно, – говорит Петрик. – Мы на чердаке. Комнаты Рависа должны быть всего этажом или двумя ниже. Ищите хорошо охраняемую дверь.
Мы оставляем наше оружие на чердаке, пряча его за прислоненным к стене портретом. Когда мы уходим, Келлин изо всех сил старается закрыть сломанную дверь. В целом, если никто не будет вглядываться, то может показаться, что дверь просто закрыта.
Это должно сработать.
Мы держимся поближе к стенам и продолжаем идти, спотыкаясь в темноте. На полу нет ковра, стены голые. Уверена, на этих этажах никто не живет и даже не заходит сюда.
– Может, нам разделиться? – нахожу я в себе силы спросить.
Это последнее, чего я хотела бы, но, если благодаря этому мы сможем быстрее вытащить отсюда Серуту и вернуться к Темре, я готова.
– Нет, – отвечают оба парня одновременно.
– Мы бы быстрее обыскали замок, – говорю я.
– Да, – говорит Петрик, – но, если мы найдем Серуту, у нас гораздо больше шансов вытащить ее отсюда, держась вместе.
– Я согласен, – отвечает Келлин.
Я в меньшинстве, и я этому рада. Не хочу оставаться в этом месте одна. К тому же, наткнувшись на кого-то из обитателей замка, я даже не смогу убедительно солгать. Мне непросто дается общение с людьми.
Кажется, коридор тянется бесконечно. Дело усложняется тем, что здесь все еще темно. Лишь изредка встречающиеся окна пропускают достаточно лунного света, чтобы появлялись тени. Я убеждена, что каждая из них – это затаившийся в засаде человек, готовый наброситься.
Наконец мы добираемся до лестницы. Мои шаги едва ли громче, чем мое дыхание.
Вдруг мы слышим голоса и останавливаемся как вкопанные. Петрик замер в той же позе, в которой был – с поднятой в воздух ногой, готовый спуститься на следующую ступеньку вниз.
Я не могу разобрать слов; все слишком приглушенно. Кажется, что проходит вечность, прежде чем они заканчивают разговор и двигаются дальше.
Чем ниже мы спускаемся, тем лучше становится видно окружающее пространство. Свет свечей – пусть и слабый – освещает последние ступени лестницы, и мы оказываемся в еще одном коридоре. Окна слева. Двери справа. Я снова слышу голоса, но через мгновение они исчезают за тихо закрывшейся дверью.
На лбу выступает пот. Я чувствую себя перегретой, перенапряженной, переутомленной.
Мне страшно, и я в отчаянии.
Келлин протягивает руку и берет мою ладонь в свою. Только после этого я понимаю, что дрожу. Но я не отстраняюсь. Принимать от него утешение – неправильно, но я слишком сильно этого хочу. Мне нужно сосредоточиться на чем-то осязаемом, чтобы мои мысли не вышли из-под контроля.
Дверь всего в нескольких футах перед нами начинает открываться, и мы втроем ныряем за висящие слева от нас на окнах шторы. Так как наши руки все еще соединены, мы с Келлином прячемся за одной и той же занавеской, а Петрик замирает на расстоянии шага от нас.
Это плохое укрытие. Если кто-нибудь присмотрится повнимательнее, то увидит наши ноги, выглядывающие из-под штор, очертания наших тел за тканью.
Я стискиваю руку Келлина так крепко, что становится больно. Он сжимает мою руку в ответ, проводя большим пальцем по тыльной стороне моих. Шаги затихают, а затем мы слышим, как закрывается очередная дверь.
Я не знаю, сколько еще смогу это выносить.