Повесть — это сказано слишком громко, скорее, повествование, рассказ, но вот так мне показалось прикольнее. Читайте.
Самиздат, сетевая литература18+Влад Тарханов
ПОВЕСТЬ О ГЛАВНОМ ГЕРОЕ, ТРАНСФОРМАЦИИ ЖИЗНЕННОГО ПРОСТРАНСТВА И О ТОМ, ЧТО СОВЕСТЬ ВСЕ-ТАКИ МОЖЕТ КОГДА-НИБУДЬ ПРИГОДИТЬСЯ
— Скажи, что это? Это я? — отражение в Зеркале потрогало свою обтянутую ярко-желтыми лосинами задницу, зацепило солнцезащитные очки с огромными треугольными стеклами, обрамленными безвкусными стразиками от Сваровски.
— Это теперь ты! — ответ Мерехлюдова был оценивающе спокоен.
Степан Савельевич Мерехлюдов был писателем. Не то, чтобы успешным, даже совсем наоборот. Совсем неуспешным писателем, который гордо пишет «в стол», уверенный, что после его смерти его произведения оценят, ему воздвигнут памятник, а вдове вручат Нобелевскую премию по литературе (увы, какая грустная и торжественная получится церемония). Когда ему стукнуло тридцать пять лет, маститому неизвестному писателю неожиданно повезло. В наследство от двоюродной тетушки ему досталась квартира в Ломоносово. Квартиру Мерехлюдов быстро продал, а на память о тетушке утащил антикварное зеркало в массивной бронзовой оправе. Работая над новой повестью о героическом труде коллекторов фирмы «Мосдобро», наш писатель неосторожно рано утром подошел к зеркалу, которое все никак не знал, куда повесить, а потому держал на маленьком узком балкончике. И вот там, в Зеркале, Мерехлюдов увидел
Распечатав опус (принтер работал, краски и бумаги было пока еще достаточно) наш писатель, полный надежд и уверенности в завтрашнем дне отправился в единственное издательство, которое еще не посещал, «Еуроп Хомо Пресс». Надо сказать, что в редакции народу было немного, и сотрудников, и посетителей, точнее, посетителем был один Мерехлюдов, который после двух-трех минут ожидания удостоился попасть на глаза самому шефу-редактору издательства ЕХП Сэмэну Залупайченко. Господин Сэмэн был полноват, лысоват, на его одутловатом лице уместилась россыпь бородавок вперемешку с какими-то подозрительно юношескими прыщами. Нос картошкой, узкие бровки, широкий рот, вот жабень, честное слово жабень, притворяющийся человеком, а не человек! Серые невыразительные глаза в упор уставились на Мерехлюдова, достававшего из картонной папки с завязками свой опус.
— Тэкс, тэкс, тэкс… что тут у нас? — вполне доброжелательно произнес редактор, вчитываясь в название.
— Роман, — сразу же оробев, наш писатель аккуратно положил рукопись на стол.
— Степан Мерехлюдов. «Интимная стрижка». Роман. Имя не годится. Двойка. Название неплохо. На твердую четверку. Роман — архаизм. Кол! Посмотрим, посмотрим. Тэкс…
Листы прочитывались и тут же летели на пол. Сначала первые десять листов, потом последние десять-двенадцать. Скорость мелькания листов в воздухе кабинета чем-то завораживала и за эти несколько минут, которые Мерехлюдову показались вечностью, оный не шевельнулся. И пришел в себя только тогда, когда господин Залупайченко уставился на посетителя серыми невыразительными глазами. Степа очнулся и начал судорожно собирать разбросанные листки. Редактор терпеливо ждал, когда закончатся сии муки творчества.
— Тэкс, тэкс, тэкс, молодой человек! То, что вы принесли — это отвратительно! Да, совершенно не годится. Ни к черту не годится! Что это за главный герой? Парикмахер? Прекрасный выбор. Куафюр! Интимная стрижка! Какой прекрасный потенциал! И что? Он ведь абсолютно скучно гетеросексуален! Кому, сейчас нужны такие герои? Это никто не будет читать! Никто! Ему женщины бросаются на грудь штабелями! Но это ведь банально, предсказуемо и глупо! Это никого не заинтересует. Никого!
Мерехлюдов поник. Так его еще никогда не поносили и не разносили его труд!