На этом настаивали его подобревшее выражение лица, неуверенный, взволнованный взгляд и высоко вскинутые брови, утратившие свой суровый вид.
— Я прошу вас, Семен Семенович, согласиться, — не сводя с него пристального взгляда, сдержанно настаивала она, — я не буду знать покоя, если не помогу вам.
— Не делайте этого, Евгения Михайловна, — с трогательной кротостью просил он, — мне будет стыдно потом в глаза вам смотреть… Вы станете меня хвалить, и, как всегда, неумеренно… Не надо. Я доверяю судьям, они разберутся.
Судья, растроганный этой сценой, забыл сделать то, что в подобных случаях полагается: отчитать нарушителей порядка и пригрозить вывести их из зала суда. Он с интересом наблюдал за обвиняемым, озадаченный переменой, происшедшей с ним. Куда делась его неуязвимая уверенность и способность быстро выходить из себя. Когда Евгения Михайловна опустилась на скамью, врач заметно успокоился и тотчас снова пришел в смятение. К столу приблизился анатом и, приложив руку к сердцу, обратился к суду:
— Позвольте мне сказать два слова…
— Нив коем случае, — замахал руками обвиняемый, поочередно обращаясь то к судьям, то к анатому. — Нет, нет!.. — последние слова он даже прокричал. — Прошу тебя, Валентин, не ставить меня в смешное положение! Ведь мы друзья, и ты скажешь обо мне одно хорошее. Право, это им неинтересно.
Судья мельком взглянул на заседательницу, причинившую ему сегодня столько забот, и удивился. Трогательная ли сцена препирательства друзей, проникнутых друг к другу любовью, или неожиданная перемена в поведении обвиняемого, обнаружившего мягкость и теплоту, казалось несвойственные ему, — подействовали на нее. Она улыбалась, и лицо ее выражало участие. У судьи словно от сердца отлегло, и он в свою очередь улыбнулся.
— Поздно просить, — почти ласково произнес он, — вы присутствовали при разборе дела и не можете уже быть свидетелями. Садитесь, прошу вас, и не мешайте нам… Итак, обвиняемый, — тоном, который возвещал, что никаких отклонений от порядка суд не потерпит, — вы говорили, что в отдельных случаях сырое мясо не противопоказано… При каком заболевании, напомните нам, пожалуйста.
— При злокачественном малокровии…
— Отметьте в протоколе, — подсказал судья секретарше.
— Вы не представляете себе, — продолжал обвиняемый, — как благотворно действует на человеческое сердце сто граммов сырого бычьего сердца… После операции на головном мозгу каждый грамм сырого животного мозга положительно творит чудеса…
— Подведем итоги, — перебил его судья, — допустим, что вы из наилучших побуждений кормили больного сырым мясом… Практика прошлого позволяла вам верить в целебность такого лечения. Была ли у вас при этом какая–нибудь возможность уберечь больного от заражения?
Ответ последовал не сразу, врач устремил свой взгляд в окно и, словно ожидая оттуда ответа, сосредоточенно молчал. Несколько раз он отворачивался и снова тянулся к окну. Судья невольно обернулся и, недовольный собой, с досадой проговорил:
— Что же вы молчите?
— Уберечь от заражения было бы трудно, — скорее отвечая собственным мыслям, чем суду, медленно протянул обвиняемый, — сварить мясо — значило бы разрушить его химическую структуру, лишить лекарство целебности.
— Я так и думал, — с удовлетворением произнес судья. — Выходит, что иначе вы поступить не могли?
— Мне всегда казалось, — так же задумчиво продолжал обвиняемый, — что врач имеет право рисковать. Некоторые полагают, что у нас такого права нет.
— Уверены ли вы, что заражение произошло по вашей вине? Мог же больной поступить в больницу с гельминтами.
Судья великодушно предлагал алиби и ждал от обвиняемого поддержки.
— Нет, нет, это невозможно, — твердо возразил он, — мы проверяем больного и результаты анализа вносим в историю болезни.
Ангел–хранитель настойчиво домогался помочь обвиняемому.
— Вы что же, настаиваете на том, что именно по вашей вине пострадал больной?
На этот вопрос ответа не последовало. Врач скучающим взглядом обвел судей и как бы в знак того, что ему нечего добавить, опустил голову.
— Почему вы не отвечаете? — спросил судья.
— Вы предупреждали меня, что не на все вопросы я обязан отвечать.
— Ну да, конечно, — едва скрывая досаду, согласился судья.
Этот упрямец становится невыносимым, он словно добивается обвинительного приговора. Уж не желание ли это покрасоваться перед друзьями и посмеяться над судом? Почему он не отвечает на вопросы, какие причины вынуждают его молчать?
Смутное чувство подсказывало судье, что следует проявить терпение, добиться доверия обвиняемого, как бы это ни было трудно. Он осведомился у заседателей, нет ли у них вопросов, и продолжал:
— Уверены ли вы, что в анализ клинической лаборатории не вкралась ошибка. Ведь всякое бывает…
Обвиняемый снова промолчал.
— Почему вы не отвечаете? — спросил судья.
— Мне не хочется об этом говорить, — последовал спокойный ответ.
— Вы можете потребовать, чтобы анализ был проведен вторично. Ведь в нем все дело, не так ли?