Впоследствии дело продвинулось благодаря вмешательству о. Леонида (Чичагова) (в монашестве Серафима). Вот как об этом вспоминал он сам: «Когда после довольно долгой государственной службы я сделался священником в небольшой церкви за Румянцевским музеем, мне захотелось съездить в Саровскую пустынь, место подвигов преподобного Серафима, тогда еще не прославленного; и, когда наступило лето, я поехал туда. Саровская пустынь произвела на меня сильное впечатление. Я провел там несколько дней в молитве и посещал все места, где подвизался преподобный Серафим. Оттуда перебрался в Дивеевский монастырь, где мне очень понравилось и многое напоминало о дивеевских сестрах.
Игуменья приняла меня очень приветливо, много со мной беседовала и, между прочим, сказала, что в монастыре живут три лица которые помнят преподобного: две старицы-монахини и монахиня Пелагея (в миру Параскева, Паша). Особенно хорошо помнит его Паша, пользовавшаяся любовью преподобного и бывшая с ним в постоянном общении. Я выразил желание ее навестить, чтобы услышать что-либо о преподобном из ее уст. Меня проводили к домику, где жила Паша. Едва я вошел к ней, как Паша, лежавшая в постели (она была очень старая и больная), воскликнула:
— Вот хорошо, что ты пришел, я тебя давно поджидаю: преподобный Серафим велел тебе передать, чтобы ты доложил государю, что наступило время открытия его мощей и прославления.
Я ответил Паше, что, по своему собственному положению, не могу быть принятым государем и передать ему в уста то, что она мне поручает. Меня сочтут за сумасшедшего, если я начну домогаться быть принятым императором. Я не могу сделать то, о чем она меня просит.
На это Паша сказала:
— Я ничего не знаю, передала только то, что мне повелел преподобный.
В смущении я покинул келью старицы...
Вскоре я уехал из Дивеевского монастыря и, возвращаясь в Москву, невольно обдумывал слова Паши. В Москве они опять пришли мне в голову, и вдруг однажды меня пронзила мысль, что ведь можно записать все, что рассказывали о преподобном Серафиме помнившие его монахини, разыскать других лиц из современников преподобного и расспросить их о нем; ознакомиться с архивами Саровской пустыни и Дивеевского монастыря и заимствовать оттуда все, что относится к жизни преподобного и последующего после его кончины периода. Привести весь этот материал в систему и хронологический порядок; затем этот труд, основанный не только на воспоминаниях, но и на фактических данных и документах, дающих полную картину жизни и подвигов преподобного Серафима и значение его для религиозной жизни народа, напечатать и поднести императору, чем и будет исполнена воля преподобного, переданная мне в категорической форме Пашей.
Такое решение еще подкреплялось тем соображением, что царская семья, как было известно, собираясь за вечерним чаем, читала вслух книги богословского содержания, и я надеялся, что и моя книга будет прочитана...
Когда летопись была окончена, я просматривал корректуру последней. Это было поздно вечером. Внезапно увидел налево от себя преподобного Серафима, сидящим в кресле. Я как-то инстинктивно к нему потянулся, припав к груди, и душу мою наполнило неизъяснимое блаженство. Когда я поднял голову, никого не было. Был ли это кратковременный сон или действительно мне явился преподобный не берусь судить, но я понял это так, что преподобный благодарил меня за исполнение переданного мне Пашей его повеления. Остальное известно. Я понес свой труд императору, что, несомненно, повлияло на решение прославления преподобного Серафима.
Вскоре я овдовел и принял монашество с именем Серафима, избрав его своим небесным покровителем».
В Святейшем Синоде кампания по официальному прославлению преподобного вызвала определенную обеспокоенность. Однако после тщательного исследования жития преподобного и его чудес все разногласия были устранены. Тем паче, что идея официального прославления преподобного Серафима была горячо поддержана императором Николаем II.
Деяние Святейшего Синода
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа.