Читаем Престиж полностью

Тем не менее я появляюсь в заданном месте, причем точно такой, каким был миллионную долю секунды назад. Я целиком в собственной оболочке и полностью идентичен себе, но нахожусь во власти нестерпимой боли.

Впервые я воспользовался установкой Теслы в подвале Колдлоу-Хаус, не имея ни малейшего представления о том, что мне предстоит испытать. Тогда я свалился на пол в уверенности, что умер. Казалось, сердце и мозг не способны выдержать подобный взрыв боли. У меня не было никаких мыслей, никаких эмоций. Я чувствовал, что пришла моя смерть; со стороны это так и выглядело.

Когда я рухнул на пол, ко мне подбежала Джулия, которая, конечно, присутствовала при проведении испытаний. Моим первым отчетливым ощущением в посмертном мире стали ее нежные руки, скользнувшие мне под ворот рубашки, чтобы проверить, подаю ли я признаки жизни. Я открыл глаза, еще не отделавшись от шока и крайнего изумления, но наслаждаясь этой нежной лаской и близостью Джулии после долгих лет разлуки. Вскоре я смог подняться на ноги, обнять и поцеловать Джулию, уверить ее, что не пострадал, и снова почувствовать себя самим собой.

И в самом деле, физическое восстановление происходит мгновенно, но зато воздействие этого жестокого опыта на разум вызывает серьезные опасения.

В день первого испытания установки в Дербишире я заставил себя повторить этот же опыт ближе к вечеру. Результатом стала сильнейшая депрессия, в которую я погрузился вплоть до Рождества. Мне пришлось дважды умереть, дважды превратиться в живой труп, в одну из проклятых душ.

Напоминанием о проделанном тогда опыте служили образовавшиеся дубликаты, от которых мне предстояло избавиться. Вплоть до новогоднего вечера я не мог даже помыслить о том, чтобы взяться за это ужасающее дело.

Вчера здесь, в Лондоне, при ярком электрическом свете и в привычной обстановке моей мастерской, где стоит собранная установка Теслы, я почувствовал, что мне необходимо провести еще пару репетиций. Ведь я, как артист-профессионал, должен окружать свои выступления флером изящества и таинственности. Мне предстоит – в один яркий миг – перенестись сквозь пространство и, возникнув в другом месте зала, предстать волшебником, свершившим невозможное.

Я не могу позволить себе пошатнуться и рухнуть на колени, как перед закланием. Я не имею права показать зрителям, какой пытке – пусть даже длящейся не более миллионной доли секунды – подвергается мое тело.

При перемещении предметов я пользуюсь уловкой дублирования. Иллюзионист, как правило, создает эффект «невозможного»: исчезновения пианино, волшебного раздвоения бильярдного шара, прохода женщины через лист зеркального стекла. Публика, конечно, знает, что в этих случаях невозможное не становится возможным.

Между тем «Яркий миг» и вправду демонстрирует невозможное, используя при этом научные достижения. Публика видит именно то, что произошло на самом деле! Но я не могу допустить, чтобы это стало известно, поскольку магию в данном случае подменяет наука.

Я должен, используя тщательно продуманные приемы, сделать мое чудо менее чудесным. После перемещения мне следует появляться из аппарата в таком виде, словно я вовсе не был только что раздроблен в прах и собран воедино.

Таким образом, я должен освоить навык готовиться к боли, собирать в кулак свое мужество и, не теряя сознания, с ослепительной улыбкой и поднятыми в приветствии руками выходить на аплодисменты. Мистифицировать в достаточной степени, но не теряя чувства меры.

Сейчас я пишу о событиях минувшего дня, поскольку вчера вечером вернулся домой в полном отчаянии и совершенно не мог думать о каких-либо записях. Сейчас день уже близится к концу, и я более или менее пришел в себя, но сама перспектива двух завтрашних репетиций меня страшит и угнетает.


16 февраля 1901 года

Я невыразимо встревожен предстоящим выступлением в «Трокадеро». Утро я провел в театре: устанавливал и проверял аппаратуру, а потом разбирал и бережно укладывал обратно в ящики.

После этого, как я и ожидал, пришлось повоевать с рабочими сцены, которые враждебно отнеслись к моим намерениям поставить на сцене закрытый павильон. Споры удалось разрешить только с помощью презренного металла; все мои пожелания были удовлетворены, однако от гонораров за выступление теперь мало что останется. Этот иллюзион, несомненно, может выполняться только при условии, что вознаграждение за него будет значительно превышать все гонорары, которые я получал раньше. Многое будет зависеть от вечернего представления.

Сейчас у меня выдался свободный часок-другой перед возвращением на Холлоуэй-роуд. Я хочу часть этого времени посвятить Джулии и детям, а потом немного вздремнуть, если получится. Однако я так нервничаю, что вряд ли сумею сегодня заснуть.


17 февраля 1901 года

Вчера успешно дебютировал с новым номером в театре «Трокадеро» и был благополучно перемещен со сцены в королевскую ложу. Установка сработала безупречно.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее