Цедрик решил, что это вполне подходящее к случаю восклицание. Он так любил и уважал мистера Гоббса, что всегда восхищался всеми его замечаниями и одобрял их. Он мало бывал в обществе и не понимал, что мистер Гоббс иногда нарушал правила приличий. Конечно, Цедди видел, что Гоббс не походит на его маму, но ведь его мама была дама, а, по мнению мальчика, дамы всегда отличались от джентльменов.
Он печально посмотрел на Гоббса:
– Англия очень далеко? Правда?
– За Атлантическим океаном, – ответил Гоббс.
– Это самое худшее, – сказал Цедрик. – Может быть, я долго не увижусь с вами… Мне неприятно думать об этом, мистер Гоббс.
– Самым лучшим друзьям приходится расставаться, – заметил бакалейщик.
– Мы много лет были дружны, мистер Гоббс, правда? – спросил Цедди.
– С самого вашего рождения, – ответил Гоббс. – Вас в первый раз вынесли на эту улицу, когда вам было шесть недель.
– Ах, – со вздохом заметил Цедрик, – в то время я не думал, что когда-нибудь сделаюсь графом.
– А как вам кажется, – спросил Гоббс, – нельзя как-нибудь избавиться от этого?
– Боюсь, что нет, – ответил Цедрик. – По словам Дорогой, папе было бы приятно, чтобы я поехал в Англию и стал лордом. Но вот что я могу сделать: если уж мне придётся быть графом, я постараюсь быть графом хорошим. Я не буду тираном. И если опять начнётся война с Америкой, я постараюсь остановить её.
Он долго и очень серьёзно разговаривал с мистером Гоббсом. Когда прошло первое потрясение, Гоббс стал спокойнее, чем можно было ожидать; он решил примириться с новым положением вещей и во время разговора с Цедди задал ему множество вопросов. Однако Цедрик мог ответить на немногие из них, а потому бакалейщик постарался сам разрешить их.
Начав говорить о графах, маркизах и господских имениях, он многое объяснил мальчику так, что это, вероятно, очень удивило бы мистера Гавишема.
Но и без того многое удивляло Гавишема. Он прожил всю жизнь в Англии и совершенно не привык к американцам и их обычаям. По обязанности он около сорока лет бывал в семье графа Доринкоурта, хорошо знал всё касавшееся его больших имений, богатства и знатности, и теперь его занимал маленький мальчик, который в будущем должен был сделаться владельцем громадных поместий. Адвокат знал, как печалили графа его старшие сыновья, как жестоко сердился он на капитана Цедрика за его женитьбу на американке, знал он также, до чего старик ненавидел кроткую молодую вдову, как злобно и жестоко он говорил о ней. Упрямый старик настойчиво уверял, что она расчётливая особа, которая заставила его сына жениться на ней, так как капитан – член знатной семьи. Старый адвокат сам верил, что это правда. Он в жизни видел много себялюбивых, корыстных людей и был дурного мнения об американцах. Когда его отвезли на жалкую улицу и экипаж остановился перед маленьким убогим домиком, Гавишем смутился. Ему было странно, что будущий владелец замков Доринкоурт, Виндгем, Корлворт и других великолепных поместий родился и воспитывался в невзрачном домишке, а на углу улицы, где он жил, стояли зеленная и бакалейная лавки. Он старался представить себе мальчика, которого встретит. Ему хотелось даже отказаться от встречи с ним. Он гордился благородным родом, дела которого вёл так долго, и ему было неприятно иметь дело с женщиной, не уважающей родину своего покойного мужа и благородство своего имени. Сам Гавишем очень уважал это древнее славное имя, хотя был только хладнокровным, ловким старым адвокатом.
Когда Мэри ввела Гавишема в маленькую гостиную, он окинул её подозрительным взглядом. В ней стояла самая простая мебель, но комната имела уютный вид; не было дешёвых безвкусных безделушек и плохих картин; всё было просто, красиво, и старик заметил множество мелочей, сделанных ловкой женской рукой.
«Пока совсем недурно, – мысленно сказал он, – но, может быть, всё это вкус капитана?»
Однако, когда вошла миссис Эрроль, он подумал, что, возможно, гостиную убрала молоденькая вдова капитана. Если бы Гавишем не был сдержанным, суровым стариком, вероятно, он пришёл бы в смятение, увидев её. В простом чёрном платье, плотно облегавшем её тонкую фигуру, она больше походила на молодую девушку, чем на мать семилетнего мальчика. У неё было красивое лицо и большие тёмные печальные глаза – такими со дня смерти её мужа Цедрик привык видеть их. Выражение печали на её лице пропадало только тогда, когда он играл с ней, повторял ей фразы взрослых людей или употреблял в разговоре длинные слова, выхваченные им из газет или из разговоров с мистером Гоббсом. Цедди любил длинные слова и всегда радовался, когда миссис Эрроль смеялась, хотя, по его мнению, это совсем не было смешно. Он-то говорил вполне серьёзно.