На другой день опять позвали доктора: у Тома начался рецидив. На этот раз три недели, пока он болел, показались ему вечностью. Когда он наконец вышел из дому, то нисколько не радовался тому, что остался в живых, зная, что теперь он совершенно одинок – нет у него ни друзей, ни товарищей. Он вяло поплелся по улице и увидел, что Джим Холлис вместе с другими мальчиками судит кошку за убийство перед лицом убитой жертвы – птички. Дальше в переулке он застал Джо Гарпера с Геком Финном – они ели украденную дыню.
Бедняги! У них, как и у Тома, начался рецидив.
Глава XXIII
Наконец стоячее болото всколыхнулось, и очень бурно: в суде начали разбирать дело об убийстве. В городке только и было разговоров что про это. Том не знал, куда от них деваться. От каждого намека на убийство сердце у него замирало, нечистая совесть и страх внушали ему, что все замечания делаются при нем нарочно, чтобы испытать его. Он понимал, что неоткуда было взяться подозрению, будто он знает про убийство, и все-таки не мог не тревожиться, слушая такие разговоры. Его все время бросало в озноб. Он отвел Гека в укромное место, чтобы поговорить с ним на свободе. Ему стало бы легче, если бы можно было развязать язык хоть ненадолго, разделить с другим мучеником бремя своего несчастия. Кроме того, ему хотелось проверить, не проболтался ли кому-нибудь Гек.
– Гек, ты кому-нибудь говорил?
– Это насчет чего?
– Сам знаешь, насчет чего.
– Конечно, нет.
– Ни слова?
– Ни единого словечка, вот ей-богу. А почему ты спрашиваешь?
– Да так, боялся.
– Ну, Том Сойер, мы с тобой и двух дней не прожили бы, если б оно вышло наружу. Сам знаешь.
Тому стало немножко легче. Помолчав, он спросил:
– Гек, ведь тебя никто не заставит проговориться?
– Проговориться? Если захочу, чтобы этот индейский дьявол меня утопил, как котенка, тогда, может, и проговорюсь. А так вряд ли.
– Ну, тогда все в порядке. Пока мы держим язык за зубами, нас никто не тронет. Только давай еще раз поклянемся. Все-таки верней.
– Ладно.
И они поклялись еще раз самой торжественной и страшной клятвой.
– А что теперь говорят, Гек? Я много разного слышу.
– Что говорят? Да все одно и то же – Мэф Поттер да Мэф Поттер, других разговоров нету. Прямо пот прошибает все время, так и хочется сбежать куда-нибудь и спрятаться.
– Вот и со мной то же самое. Его дело пропащее. А тебе его не бывает жалко?
– Как же не жалко! Человек он, конечно, никудышный, зато никого не обидел. Наловит рыбы, добудет деньжонок, напьется, а потом слоняется без дела. Да ведь мы и все так. Ну хоть не все, а очень многие, даже проповедники и всякие другие. А он человек неплохой – один раз дал мне полрыбины, когда там и на одного не хватало, и помогал тоже много раз, когда мне не везло.
– Да, он и мне змея починил, Гек, и крючки к леске привязывал. Хорошо бы его как-нибудь выручить.
– Ну, где нам его выручить! Да и что толку: все равно опять поймают.
– Что поймают, это верно. Только противно слушать, как его ругают на чем свет стоит, а он и не виноват.
– Мне тоже противно, Том. Боже ты мой, что плетут: и злодей-то он, каких свет не видывал, и давно пора его повесить, и мало ли что еще.
– Да, только и разговору все время. А еще я слышал; если Мэфа выпустят из тюрьмы, то его будут линчевать.
– Так и сделают, понятно.
Мальчики говорили долго, но это их очень мало утешило. С наступлением сумерек они начали прохаживаться неподалеку от маленькой тюрьмы, стоявшей на пустыре, должно быть, питая смутную надежду на то, что какой-нибудь счастливый случай еще может все уладить. Но ничего такого не случилось; повидимому, ни ангелы, ни феи не интересовались злополучным узником.
Мальчики опять повторили то, что проделывали уже не раз, – просунули Поттеру за решетку табаку и спичек. Он сидел в нижнем этаже, и никто его не сторожил.
Им всегда бывало совестно, когда Поттер начинал благодарить их за подарки, а на этот раз было так совестно, как никогда. Они почувствовали себя последними трусами и предателями, когда Поттер сказал: