– Она была очень хорошая, – грустно сказал Лиасс. – Очень. Я любил и первую свою жену, и мать Гарвина тоже любил, но после их смерти все-таки женился снова, и вполне счастливо. Но ее… ее я, пожалуй, люблю и сейчас.
– Она того стоит, – кивнул Гарвин. – Она не заменила мне мать. Она ею и была. Знаешь, Аиллена, у меня было хорошее детство. Если бы не этот проклятый Дар, я был бы счастливейшим эльфом.
Он повернулся, обнял ее одной рукой – той, на которой блестел браслет, отделяющий его от магии. Лена знала, что он смотрит на Лиасса, знала, что Лиасс смотрит на него, но что они видели друг в друге? Любили – безусловно. Уважали – еще более безусловно. Лиассу было больно – да. Гарвин это знал – разумеется. Отец и сын – конечно. Но в куда большей степени Владыка и эльф. Ну ужас что такое.
Она прислушалась. Да, все были здесь. Почему не чувствовала там? Неужели неразумные крабберы, этакие питекантропы с сияющими улыбками, умели абсолютно завладевать чужим сознанием, не пуская в него никого больше, отсекая его от всего? Драконы их едят? Ну и приятного аппетита. Не будут делать набедренные повязки их кожи ближнего своего.
Если это мир драконов, почему драконы не подзакусили и ими?
Вот и думай, что такое в данном случае «пока» – прощание или ограничение по времени. Гарвин поцеловал ее в макушку. Безумный? Страдающий раздвоением личности? О, господи, где б тут хорошего психиатра найти… Ведь шизофреник не способен справиться со своим вторым «я», со своим мистером Хайдом или который там из них был злодеем… А Гарвин справляется. И будет справляться. Он сильный – и он не одинок. И никогда больше одинок не будет. Никогда.
– Спасибо, – шепнул он, словно прочитав мысли. Но не читал ведь. Впрочем, он и без всякой магии ее насквозь видит, потому что нет в этом ничего сложного – Лену понимать. Маркус вовсе не маг, однако понимает ничуть не хуже…
Она высвободилась (рука Гарвина бессильно упала) и пошла с осмотром. Зубы Милита были стиснуты, глаза метались за закрытыми веками. Ну чтоб такое сделать, чтобы он перестал видеть кошмар? И при этом не заглядывать… да и не умеет она подсматривать чужие сны. Лена наклонилась и поцеловала Милита, невольно вспомнив его прежние поцелуи, то нежные, как прикосновение ангела (так, кажется, выражались в дамских романах?), то безумные – вот уж кто бывал безумен, протиснувшись в узкое для его плеч окошко. А уж что он устроил, когда увез ее на прогулку, на маленькое озеро. Сначала ведь Лена была в ужасе и все оглядывалась, не особенно веря, что он способен закрыть от обозрения не только их, но и озеро в принципе, а потом уже все равно стало, пусть смотрят и завидуют. Надо же… и тело отозвалось, а ведь казалось, теперь-то должно никогда в жизни не вспоминать, потому что есть шут, а вспомнило…
Милит расслабился, задышал ровно, яркие и выразительные губы тронула улыбка. Лена полюбовалась его лицом, действительно красивым даже для эльфа, коснулась губами шрама на лбу, погладила светло-русые волосы. Кажется, помогло. Значит? Значит, нужно прикоснуться и думать о хорошем, о том хорошем, что ей известно и как-то с ней связано… С шутом, допустим, понятно, но вот что делать с Маркусом?