— Это был интересный человек, — рассказывал Ренье. — Люди всегда поражаются, когда я говорю, что он мне нравился. При этом я отнюдь не хочу сказать, что мне нравилось то, что он делал в своей стране в политическом плане, как он вел себя и какие решения принимал. Но, когда мы встречались с ним, это был очень милый человек и очень одинокий. Он переживал за судьбу своей страны, переживал за свою семью, за сына. Однажды Фарук мне сказал: «У нас есть пословица, что человек, у которого есть сын, бессмертен». Мне кажется, он в это твердо верил. И он попросил меня стать защитником его сына, и я, конечно, согласился.
Ренье признался, что Фарук нравился ему и по другой причине, так же как и Онассис. Оба были яркими личностями.
— В других людях мне это нравится, но сам бы я таким быть не хотел. Мой образ жизни не вяжется с их блеском.
Еще до свержения с престола Фарук любил приезжать в Монако, где обожал играть в азартные игры. Как правило, он приплывал на собственной яхте.
— В первый раз, когда я поднялся к нему на борт, — вспоминал Ренье, — мне тотчас бросилось в глаза, что он не доверял никому из своего окружения. Доверия не было ни к кому — от личного брадобрея до матросов.
Когда после свержения он вновь вернулся в Монако, Ренье принял его со всеми положенными ему почестями. Ведь он по-прежнему был королем, только в изгнании.
— Ему это было чертовски приятно, а еще, если не ошибаюсь, сильно удивило. Не забывайте, он стал королем совсем мальчишкой, и сколько ему пришлось вынести: интриги, заговоры с целью убийства. Кто только не хотел его убить, в том числе англичане, и не раз. А изоляция, в которой он всегда находился? Когда он предавался всевозможным порокам, родственники лишь поощряли его. Это был печальный персонаж, которому некуда было податься. И я не мог не приютить его у себя в Монако. Единственное, что я мог для него сделать. Он не жил здесь постоянно, лишь приезжал раза два в год. У него был наш паспорт. В конце концов Фарук превратился в очень милого мужчину, который очень чтил своего отца. А еще он здесь женился, и, надо сказать, весьма удачно. Они с женой до сих пор тихо и скромно живут в Швейцарии.
Когда виолончелист Мстислав Ростропович был лишен советского гражданства, Ренье помог ему и его жене стать гражданами Монако. Они почти не бывали в Монако, но, имея монакский паспорт, могли путешествовать где угодно. Когда такая же участь постигла иранского шаха, Ренье сделал монакский паспорт и ему.
— Я посчитал, что так будет правильно. Мне было неприятно видеть, как теперь, когда он свергнут, с ним обращается остальной мир. В Персеполе все заискивали перед ним. Вспомните, как все страны пытались выпросить у него денег. Персеполь был грандиозным завершающим аккордом. Шах был жандармом Персидского залива и лучшим другом Запада до тех пор, пока Запад в нем нуждался. Но, как только он оказался в изгнании, перед ним мгновенно захлопнулись все двери. От него отвернулись те, кто еще недавно пытались извлечь выгоду из дружбы с ним.
«Первыми в этом списке, — продолжает Ренье, — были США и Франция».
— Скажите мне, что они получили от Хомейни? Когда я увидел, как все отворачиваются от шаха, я пошел к своему министру внутренних дел и сказал: «Может, нам пригласить его к себе?» В тот момент шах был совсем одинок. С ним была лишь его семья; свита его оставила. Франция не только отказалась впустить его к себе, но и предоставила убежище Хомейни, а потом разрешила Хомейни вернуться в Иран. Американцы поступили еще хуже. Они могли бы предложить ему разные возможности.
Ну, хорошо, не пускайте его в Лос-Анджелес, потому что там живет много иранцев. С другой стороны, сколько иранцев, ныне живущих в Америке, получили школьное образование благодаря щедрости шаха? США — большая страна, и в ней наверняка можно было найти место, где он чувствовал бы себя в безопасности. Разумеется, безопасность нужно было обеспечить, но шах мог сам решить эту проблему. И тогда мы предложили ему политическое убежище. У шахини и ее детей по-прежнему монакские паспорта. Возможно, увидев, как с ним обошелся весь мир, я вновь ощутил себя бойскаутом.
32
Снова в гостях у Ренье
После смерти Грейс Ренье и его сестра Антуанетта вновь посвятили себя общественной жизни княжества. Антуанетта появлялась рядом с братом на разных мероприятиях, особенно на балу Красного Креста.
Но потом сын Антуанетты Кристиан написал о Гримальди книгу. В ней не было ничего, кроме лести, за которой скрывалось притворное равнодушие и низость избалованного юноши, который отказывался от всякой ответственности, игнорировал дядю и в конце концов лишился своей доли наследства. Даже если Ренье считал сестру причастной к этому сочинению, вслух он об этом не говорил.
Поскольку Антуанетта возложила на себя обязанности старшей государственной деятельницы, Ренье, похоже, не собирался поднимать шум вокруг этой истории хотя бы ради их прошлого.