Возможно, она не понимала, о чем я говорил, но не отнеслась к этой теме равнодушно, потому что в лицее читала «Мадам Бовари», по крайней мере отрывки из романа. Чтобы заставить меня говорить тише, поскольку, как все, у кого редко бывает случай сказать что-то для них важное, я говорил немного громко, она положила ладонь на мою руку. Мы оба посмотрели на эти руки не только для того, чтобы не смотреть друг другу в лицо, а потому что именно руки были наиболее красивыми у нас. Руки встретились и не расстались. Сначала они встретились на столе, потом из опасения быть увиденными, расстались, чтобы найти друг друга под столом, вначале неловко, едва касаясь друг друга, затем более настойчиво, как это делают два одиноких человека, не ищущих ничего другого, кроме жестов, способных положить конец их отчаянию. Потом мы посмотрели друг другу в глаза, опять-таки упорно стараясь не глядеть друг другу в лицо, чтобы не увидеть собственных лиц во взгляде собеседника. Глаза наши не представляли ничего особенного, они были одинакового карего цвета, как и наши волосы, обычного светло-каштанового цвета. Но все это, как и пожатия рук, казалось мне добрым знаком. Может быть, у меня что-то получится с Ан-Мари Бланшар, хотя я вычеркнул из своих безумных мечтаний всех девушек, напоминавших мне о Мари-Лор Эспинас. Кроме того, настоящие брюнетки, как и блондинки, когда они красивы, полны высокомерия, что делает их для меня не просто недоступными, но даже ненавистными. В их глазах я выгляжу неким опасным животным, хотя сегодня я уже знаю, что самые красивые лица кажутся таковыми в большинстве случаев только издалека. А когда смотришь на них сверху, взгляд приковывается к малейшим изъянам, что видно вблизи, и тогда эти недостатки становятся большими, чрезмерными. А у некрасивых женщин изъяны являются частью общего пейзажа и кажутся по отдельности до странности красивыми, желанными.