Все взгляды мгновенно обратились на него. Он был готов к этому и не смотрел никому в глаза. Два парламентария сидели возле его обычного места, во втором ряду сзади. Сохраняя внешнее безразличие, хотя сердце у него учащенно билось, Джимс сел между ними. Один и бровью не повел. Второй — разумеется, Джимс его знал, но их отношения никогда не были дружескими — наклонился к нему и по-отечески похлопал по колену. Жест был таким неожиданным и таким
Нет, слезы, конечно, не пролились. Джимс не позволил. Он пробыл в Палате общин минут двадцать, делая вид, что слушает, хотя на самом деле не слышал ни слова, потом встал, обвел взглядом всех присутствующих членов палаты, посмотрел на спикера («Идущие на смерть приветствуют тебя»[52]
) и направился к двери. Там Джимс остановился и оглянулся. Больше он не увидит этой картины, которая уже уходит в прошлое, — так бледнеют воспоминания о сне.Центральный зал был почти пуст. Вчера Джимс отправил председателю парламентской фракции консерваторов заявление о выходе из партии, а главному организатору фракции уведомление о сложении полномочий. Больше делать здесь было нечего, если не считать небольшой консультации. Член парламента, заседавший тут уже сорок лет и знавший все тонкости процедуры, ждал его в своем кабинете с ценными советами, как сложить парламентские полномочия. Это гораздо сложнее, чем выйти из партии.
— Ухожу в отставку, — сказал Джимс.
— Жаль, старина, но ничего не поделаешь. Вы понимаете… ну, существуют небольшие затруднения, если член парламента…
— О да, — перебил его Джимс. — Мужеложство, да?
— Возможно. Я пытаюсь держаться на расстоянии от подобных вещей.
— В Британской империи еще остались оплачиваемые должности? Как насчет губернатора Пяти портов?[53]
— Боюсь, она занята его королевским высочеством принцем Уэльским.
— Разумеется.
Пришлось заглянуть в толстый том.
— Есть должность распорядителя Толпаддльских топей. Предполагает номинальное ежегодное содержание в размере пятидесяти двух пенсов и, естественно, отказ от членства в Палате общин.
— Звучит превосходно, — сказал Джимс. — Я всегда хотел принять участие в судьбе Толпаддльских топей. Кстати, где они находятся? В Уэльсе?
— Нет, в Дорсете.
Впоследствии престарелый парламентарий признался близкому другу, что этот Мэлком-Смит так громко и долго смеялся, что у него возникли опасения за разум бедняги, на которого в последнее время свалилось столько бед.
Джимс больше не собирался здесь задерживаться, чтобы выслушивать выговоры, упреки или язвительные вопросы. Он вышел во двор Нового дворца, когда Биг-Бен пробил половину четвертого; устрашающий звук, на который Джимс обратил внимание впервые за много лет. День был чудесным — солнечным и теплым. Чем же ему теперь заняться?
Детский психиатр сообщил Зилле, что имеет также степень доктора медицины. Непонятно, зачем — она ведь притащила Джордана на Уимпол-стрит не из-за больного горла. Мальчик плакал с тех пор, как они сели в такси. Перед уходом из дома его вырвало. Обычное дело, подумала она, и сказала психиатру, что ребенок все время плачет и его часто тошнит. Евгения, которую пришлось взять с собой, потому что ее не с кем было оставить дома, сидела на стуле в кабинете с циничной усмешкой лишенной иллюзий женщины раз в шесть старше ее.
Поговорив с Джорданом — вернее, попытавшись, — психиатр сказал, что хотел бы осмотреть его. Истинное дитя своего времени, Зилла, и так нервничавшая, тут же заподозрила сексуальное домогательство, но потом покорно кивнула. Джордана раздели и осмотрели.
Через две минуты психиатр усадил мальчика, похлопал по плечу, накрыл одеялом и повернулся к Зилле.
— У ребенка грыжа. Конечно, вы можете обратиться за подтверждением к другому врачу, но я буду очень удивлен, если проблема не в этом. И, с другой стороны, формируется вторая. — Психиатр бросил на нее взгляд, который Зилла восприняла как неприязненный. — Если он плакал и его рвало, значит, грыжа у него давно. Боль возникает только на критической стадии. Я не исключаю ущемления.