Причиной того, что в тот четверг она пришла домой в обеденный перерыв, стала еда. Минти забыла сандвичи, хотя перед уходом приготовила их — курица, салат и помидоры с белым хлебом. Завернула сначала в жиронепроницаемую бумагу, потом в полиэтилен и положила в холодильник.
Дорога была длинной, но знакомой, что, впрочем, не делало ее короче. Мимо паба «Флора» и церкви Искупителя, мимо восточного входа на кладбище, станции метро «Кенсал-Грин», гаража, заколоченных досками магазинов, мимо скамейки и клумбы, где она избавилась от миссис Льюис. Не доходя до западных ворот кладбища, Минти свернула с Харроу-роуд и вышла на Сиринга-роуд. Вставляя ключ в замок, она уже знала, что ждет ее внутри, — голоса и звуки, как в толпе людей.
В холле было тихо, и в первую секунду Минти подумала, что в безмолвие погрузился весь дом. Она закрыла глаза, наслаждаясь покоем. Затем голоса вернулись, сначала в виде шепота: Мэри с Эдной спорили, как обычно, а Кэтлин бормотала, что прах Джока покоится на Бромптонском кладбище. Рассказ Лафа о Форчун-Грин вовсе не означает, что его нет в Бромптоне. Джок лежит в северо-восточном углу кладбища, говорила Кэтлин, и Минти может найти там его могилу с именем и датами рождения и смерти. В разговор вмешалась Эдна, заявив, что жить возле кладбища вредно — она по себе знает, как оно действует на человека. Если бы она могла прожить жизнь еще раз, то переехала бы в другое место.
Минти пошла на кухню. Сделав несколько шагов, она остановилась, прислушиваясь. Случилось нечто ужасное — то, чего просто не могло быть.
Сверху доносился голос Джока. Он пел:
Его голос стал немного слабее и тоньше. Вероятно, так всегда бывает, когда призраки начинают петь. Их голоса истончаются и размываются, подобно телам. Минти не сомневалась, что в этот раз увидит его. Может, он спустится по лестнице, как тогда. Цветы не помогли — либо они ему не понравились, либо она принесла их не туда. Минти ошиблась; нужно было разбросать море цветов по траве, по земле и дорожкам, потому что это не настоящая могила. Она принялась хвататься за дерево: перила, двери, косяки, белое дерево, розовое дерево, коричневое дерево. Руки ее тряслись, из горла вырвался всхлип.
Пение смолкло.
— Тут есть кто-нибудь? — крикнул он.
Голос изменился. Стал тоньше и уже не напоминал шоколадный мусс, но это по-прежнему был его голос. Наконец он обратился к ней. Когда Джок был жив, ей казалось, что она готова слушать его вечно и что ей никогда не надоест его голос. Но теперь все изменилось. Ни за что на свете, даже ради избавления от других голосов, она не могла заставить себя ответить ему. Неужели можно так сильно любить, а потом так же сильно ненавидеть одного и того же человека? Минти чувствовала, что умрет на месте, если ответит ему — или рухнет дом, или наступит конец света. Возможно, так Джок начал возвращаться к ней: говорит и принимает человеческий облик, когда захочет, а при свете солнца остается тенью на стене.
Обеими руками она ухватилась за покрытое коричневой краской дерево. Цветы не помогли; действенным оказался лишь один способ, да и то на время. Она медленно разжала пальцы и приподняла футболку, коснувшись кожи на животе холодными, как лед, руками. Потом расстегнула пояс брюк, извлекла нож из импровизированных ножен и взяла его обратным хватом, как кинжал. Теперь все ее тело сотрясала дрожь.
Он снова крикнул — наверное, потому, что не дождался от нее ответа. Те же самые слова:
— Тут есть кто-нибудь?
Повернувшись, Минти отступила назад, к лестнице, и спрятала за спиной руку с ножом. Теперь она сделает все, как надо, даже если придется повторять это каждые несколько месяцев… Его появление на верхних ступеньках лестницы, хоть и ожидаемое, потрясло Минти. Перед глазами у нее все поплыло, и она стала вглядываться в темную пелену, из которой он спускался по лестнице. А затем дрожащей рукой стала наносить беспорядочные удары по его телу, снова и снова, размашистые и неуклюжие. Он закричал, и в ту же секунду послышался дверной звонок, долгий, настойчивый, громкий.