Несколько дней спустя рано утром на пороге моего кабинета появился Роберт. По его обеспокоенному лицу я понял, что дело плохо.
– Что случилось? – спросил я.
– Один ритуальный агент только что мне звонил, ему сказали, чтобы в будущем все трупы направлялись в морг Вестминстера, и он хочет знать, в чем дело.
– Я тоже хочу, – ответил я и открыл служебную записку, в которой мне было велено на следующее утро явиться в головной офис с представителем профсоюза.
На следующий день ранним утром я пришел в головной офис совета, и меня провели в переговорную, где ожидала женщина тридцати с небольшим лет. Она выглядела изящной и бледной и сообщила мне дрожащим голосом, что представляет профсоюз. За всю встречу она не проронила ни слова, и толку от нее было, как от козла молока.
Несколько минут спустя к нам присоединились старший административный сотрудник Саутуарка и директор по персоналу. Казалось, они нервничали больше меня и какое-то время говорили про морг и его проблемы, при этом ни в чем меня не обвиняя. Они упомянули фотографии вскрытия, сделанные невестой моего приятеля, как нечто неразрешенное и даже неэтичное, но лишь вскользь. Наконец, я решил, что с меня хватит, и заговорил о неизбежности коррупции при отсутствии какой-либо поддержки совета, добавив, что не видел ее со своего самого первого дня. Когда я закончил, они попросили меня подождать и пошли поговорить с начальником службы и его заместителем. В этот момент дама из профсоюза решила мне объяснить, что, как ей сказали, совет хочет закрыть морг. Я отнесся к ее словам с долей сомнения: директор не раз угрожал нас закрыть то из-за ветхого здания, то из-за краж, отсутствия персонала либо всех этих факторов, вместе взятых. Проблема была в том, что Саутуарку морг был необходим.
Я до последнего отказывался верить в то, что меня отстранили от работы в морге после всего, что я сделал для этого места.
Полчаса спустя я начал чувствовать себя виновным подсудимым, ожидающим вердикта присяжных. В итоге они вернулись. Меня было решено отстранить с полным сохранением оклада на время проведения расследования.
– Отстранить? – переспросил я, не веря собственным ушам. – Но почему? Я не сделал ничего плохого.
– Было бы неуместно говорить об этом сейчас, – сказал директор по персоналу. – Сдайте свой пропуск. Мои коллеги проводят вас в морг, чтобы забрать ключи. Морг закроют – по крайней мере, на какое-то время.
Я был в шоке. Я до последнего отказывался верить в происходящее. Знай я, что меня ждет, очистил бы здание от своих личных вещей, включая документы и дневники. В итоге мне так и не предоставили возможности что-либо забрать (включая мои часы «Омега», авторучку «Монт Бланк», несколько трубок и коробок с личными бумагами и редкими книгами, которые я хранил в морге из-за нехватки места дома). Ничего из этого мне так никогда и не вернули.
Старший сотрудник администрации подвез меня к моей квартире над моргом, чтобы забрать мои ключи и пропуска. Внезапно до меня дошло, что в следующий раз я попаду в морг только ногами вперед. Я застыл на месте, ошарашенный этой мыслью, посреди коридора у себя дома, постепенно осознавая реальность происходящего. Старшее руководство морга решило свалить вину за все проблемы, которые были у морга с момента моего появления, на меня.
Мой сын, которому уже было пять, весело играл со своими игрушками в гостиной, в то время как Венди готовила ужин, напевая жизнерадостную песню. Это была идеальная картинка семейного счастья, но я был охвачен чувством отчаяния. Я больше не мог. Стресс, накапливавшийся во мне последние несколько лет, вышел наружу ужасным, леденящим кровь в жилах воем.
19. Теряя рассудок
Июль 1987 года
Я продолжил выть, в то время как Венди набрала нашего участкового врача, который, осознав, что у меня нервный срыв и, скорее всего, в этом состоянии я представляю опасность для себя, сразу же к нам пришел.
– Питер, – громко и отчетливо сказал он, пытаясь прорваться через мои рыдания, – ты позволишь мне отвести тебя в больницу Гая?
Он вывел меня на улицу, проводив до расположенной неподалеку больницы, словно потерявшегося ребенка. Психиатры отвели меня в отдельную комнату, где в перерывах между продолжительными приступами плача, приложив большие усилия, мне удалось ответить на часть их вопросов. Решив, что я представляю для себя угрозу, меня с моего согласия поместили в психиатрическое отделение.