Казалось, будто где-то в лесах под Можайском с далекого 41-го отстаивались танки фельдмаршала фон Бока, а потом внезапно пошли на Москву.
Город просыпался от рева моторов. Люди не смотрели в окна, они точно знали, что в выходные дни сотни старых ЛИАЗов и «икарусов» везут в Москву колбасный десант.
Милиция для чистой формальности иногда останавливала эти боевые машины, проверяла путевые листы, в которых была одна стандартная формулировка: «Экскурсия по ленинским местам Москвы». Узнать, как жил и работал Ильич в любимой столице, ехали механизаторы из Калинина, станочники из Владимира, ивановские ткачихи, ремонтники из Рязани… Даже калужские, а то и пензенские любители партийной истории заскакивали в столицу.
Но транспортные средства десантников концентрировались совсем в других местах, весьма далеких от тропинок, по которым ходил вождь мирового пролетариата. Каждую субботу набережную Москвы-реки напротив Театра эстрады забивали десятки автобусов с периферийными номерами. Чуть позже подтягивались еще единиц двадцать транспортных средств, и они выстраивались цепочкой вдоль нашего дома, вблизи дверей «Гастронома».
Почему-то в народе в те годы ходила странная легенда о том, что «Гастроном» в «Доме на набережной» снабжается по-особому. Видимо, давнишнее название нашего жилого массива – «Дом правительства» – создавало у людей некую иллюзию.
Но «Гастроном» наш ничем особенным не отличался от сотен предприятий торговли, раскиданных по Москве, и набор продуктов в нем был стандартный. Колбаса вареная, двух сортов: «отдельная» и «московская», сыр трех сортов и широкий набор всевозможных рыбных консервов.
Что касается колбасы, то в ней с трудом обнаруживалась мясная составляющая. Делали ее из специальной смеси, за разработку которой коллектив авторов в свое время получил весьма престижную в те годы премию Совета министров СССР.
Во время войны иногда по мясным талонам продуктовых карточек можно было получить колбасу. Она была жестковатой, но сочной. Мясо в ней было грубое, но все-таки это было мясо.
Но «десантников» не останавливали ни технологические, ни вкусовые качества колбасы – они брали ее батонами. Из дверей магазинов выходили люди, на вытянутых руках которых, словно дрова, лежали покрытые липким целлофаном упаковки колбасы. У них в Рязани, Калуге, Владимире, Пензе и т. д. и т. д. не было в продаже даже такой гадости.
За утро полностью очищалась магазинная подсобка. Скупалось необыкновенное количество рыбных консервов, масла, сыра, заветренного, залежалого мяса.
Если мне случалось утром попасть в магазин за молоком или хлебом, то в кассу приходилось отстаивать огромную очередь. Стоя в ней, я прислушивался к разговорам, которые вели между собой туляки и владимирцы, и говорили они о том, что в стране, где с каждым днем растет благосостояние трудящихся, этим трудящимся просто нечего есть.
Я слышал рассказы о непропеченном хлебе, о консервах, давно утративших срок годности, о зараженном мясе. И при всем своем московском снобизме не осуждал этих людей, которые целую неделю вкалывали на производстве, а вместо отдыха отправлялись на охоту «по ленинским местам».
Власти закрывали на это глаза. Они не видели пищевого десанта. Для них надпись в путевом листе водителя автобуса была проста и убедительна. И каждое утро по радио и в 21 час из телевизионной передачи «Время» мы узнавали о новых победах на трудовом фронте и все должны были принимать на веру, как и решения очередного съезда КПСС.
Геронтократия, власть неумных стариков, вознесенных в члены Политбюро ЦК КПСС, жила в своем иллюзорном мире – мире специальных продуктовых пайков и закрытых промтоварных распределителей. Прорваться во власть для любого партийного чиновника значило подойти к кормушке. Так именовался спецраспределитель во дворе нашего дома и на улице Грановского.
Отоваривались там по специальным книжкам. Кормушка была полной, половинной и четвертушной. Давались эти книжечки в зависимости от чина.
Мой товарищ Женя Котов стал директором Киностудии имени М. Горького и посему попал в коллегию Госкино. Ему была положена низшая категория продуктового обслуживания. Однажды, уезжая в отпуск всей семьей, он оставил свою книжку мне, и я в течение месяца получал в кормушке карбонад и потрясающую любительскую колбасу, хороший кофе и дефицитные конфеты, икру и печень трески. Сразу замечу: продукты для кормушки производились совсем на других комбинатах.
Однажды у своего приятеля, директора магазина, я увидел странный документ, в котором было написано, что ему с базы отгружена колбаса для населения и дефицитная колбаса для заказов. До чего же интересно мы живем: власть считает нас народом только в случае войны; в мирное время для Политбюро мы были населением, а для нынешних вождей стали физическими лицами.
Году в 89-м мы с женой были на каком-то торжестве у прелестного человека – искусствоведа Светланы Покрышкиной, близкой подруги моей жены. На торжестве был и ее отец – знаменитый воздушный боец Александр Иванович Покрышкин.