Сразу же после исхода Субботы Цирл упаковала чемодан Боруха-Меира, и тот отправился на извозчике на вокзал. На станции было пусто, если не считать нескольких железнодорожников. Борух-Меир купил билет, нашел местечко у окна, поставил свой чемоданчик и присел.
Ночь была безлунная. Темное небо сливалось с темной землей, мир был невидим и безмолвен. Поезд стоял на путях, как бы вглядываясь с нервной дрожью в бесконечную ночь, потом тяжело вздохнул и тронулся в путь. В купе, кроме Боруха-Меира, никого не было, так что он мог растянуться на скамейке поудобней и спать.
На ближайшей станции в купе вошел солдат, возвращающийся на место своей службы, и сел напротив Боруха-Меира.
— Ну, лето кончилось, — обратился к нему Борух-Меир.
— Да, герр, — подтвердил солдат.
— Скоро зима, — продолжил разговор Борух-Меир.
— Да, герр, — поддержал его солдат.
— Но еще не сейчас! — заметил Борух-Меир.
— Не сейчас, — согласился солдат.
— У нас еще будет бабье лето, будут теплые денечки, — сказал Борух-Меир.
— Да, герр, — снова согласился солдат.
— А ты, Никифор, как поживаешь? — поинтересовался Борух-Меир.
— Хорошо, герр, не жалуюсь, — ответил солдат.
— Никифор, а тебе не хочется знать, как я узнал твое имя? — спросил Борух-Меир.
— Да, герр, хочется, — сказал солдат.
— Да, герр, нет, герр, да, герр, — передразнил Борух-Меир солдата. — Почему же ты не спросишь, как я это узнал?
— Как же вы узнали, герр? — проявил наконец интерес солдат.
— Ага, — обрадовался Борух-Меир, — значит, я правильно отгадал!
— Вы отгадали неправильно, герр, — разочаровал его солдат.
— Так как же тебя зовут?
— Если вы так хорошо отгадываете, герр, можете еще попытаться.
— Ну и забавный же ты парень, Иван!
— Нет, не Иван!
— Ты думаешь, Петр, у меня только дел, что отгадывать, как тебя зовут?
— Думаю, что да, — признался солдат.
— Так ты ошибаешься, Андрей, — заявил Борух-Меир, открыл свой молитвенник и приступил к чтению покаянной молитвы.
Солдат растянулся на своей скамейке, закрыл глаза и тут же захрапел.
«Удивительная способность у этих христиан, — подумал Борух-Меир, — засыпать, как только их голова найдет себе какую-то опору».
Он вынул часы, произнес про себя: «Двенадцать!», зевнул и положил часы обратно в карман. Ровно в полночь его единоверцы собирались в синагоге, хазан надевал талес и приступал к «ашрей».
Настроение у Боруха-Меира было самое грустное. Если бы отец Гиршла подождал до следующего поезда, он мог бы сейчас молиться вместе с остальными евреями. Но в своем стремлении как можно скорее увидеть сына он забыл, какая сегодня ночь. Его охватил стыд, такой стыд, что он даже покраснел. Мысль о том, что он сидит в вагоне железной дороги, тогда как другие молят Господа простить им их грехи, заставила его почувствовать себя отщепенцем.
Поезд остановился на следующей станции. Борух-Меир встал и снова выглянул в окно. За окном была густая тьма. Никто не сел на поезд на этой станции. «Дела кайзера нынче ночью не блестящи», — подумал Борух-Меир.
Поезд задышал-задышал и покачнулся. Борух-Меир и солдат по-прежнему оставались одни в купе. Борух-Меир подавил зевок и начал читать молитвы по памяти. Не будучи ученым евреем, он не был уверен, нужно ли, когда молишься в одиночестве, читать хвалебное обращение: «О Господь, Господь милостивый и добрый, исполненный благодати…» В конце концов он пошел на компромисс и, встав на ноги, прочел эту молитву так, будто это и не молитва вовсе, а цитата из святой книги. Только он закончил, как поезд опять остановился. Он перевернул страницу молитвенника и загадал, что будет раньше — следующая станция или следующая молитва?
Поезд снова пришел в движение. Борух-Меир посмотрел на спящего солдата и подумал: «Надо было спросить его, куда он едет, а то проспит свою станцию и попадет на гауптвахту за самовольную отлучку». Вошел проводник, проверил билет у Боруха-Меира, разбудил солдата, посмотрел на свет его отпускной билет и вышел.
Прежде чем солдат снова заснул, Борух-Меир решил выяснить:
— Ну как, нравится служить кайзеру?
— Да, герр, — ответил солдат.
— Но и дома тебе тоже нравится? — продолжал спрашивать Борух-Меир.
— Да, дома хорошо! — не стал скрывать солдат.
«Гиршл чуть было не стал солдатом», — вспомнил Борух-Меир. Не случись несчастье, он сегодня тоже мог бы спать в солдатском обмундировании. Услышав последнее признание солдата, Борух-Меир осознал, как повезло Гиршлу, что его не было в Шибуше летом, когда туда прибыла призывная комиссия. «Велико правосудие Твое, Господи, — прошептал он, — неисповедимы пути Твои».