Датчанин был довольно груб. Очки упали в её сумку, когда он пытался силой заставить её лечь. Во время исповеди несовершеннолетняя спросила меня, должна ли она сообщить в полицию о попытке изнасилования. И подкупа, с помощью которого вы пытались заставить её замолчать. Я как духовный отец должен был ей ответить. И я не знаю, что сказать ей, пока не спрошу у суда…
олигарх
Вы негодяй до мозга костей, святой отец. Вы используете шантаж.
иаков
Это единственный язык, который понимает ваше общество.
судья
(ИАКОВУ)
Сейчас мы вернёмся в зал суда. Вы отзовёте свидетеля. Произнесёте краткую заключительную речь. И больше не будете ничего говорить.
иаков
А вы?
судья
Я договорюсь с присяжными.
олигарх
Мы можем быть уверены, что вы никогда не расскажете об этом, отче?
иаков
Вы только что исповедали и причастили общество передо мной, господин мэр. А для меня исповедь и причастие — священная тайна.
У задних ворот тюрьмы меня ждали Лела, Иаков, Филипп и — Люпчо. В зале суда я его не заметил: когда у человека никого нет в чужом городе, он даже не всматривается в лица людей, потому что ни на что не надеется.
— Вот кретин, даже шлагбаум как надо опустить не можешь! — закричал он и подбежал ко мне первым; обнял меня, как брат, и, сильный, как медведь гризли, поднял меня!
— Ты был в зале? — спросил я.
— Конечно, дурень. Я слежу за всем, я всё время на связи с Иаковом; мы подружились, он не
И они захохотали вместе со священником.
Филипп ждал; потом робко подошёл ко мне, а я схватил и закрутил его как на карусели, а он смеялся от чувства лёгкости в животе, которое бывает только у детей, и теряется, когда они вырастают и начинают пить спиртное.
Потом я обнял Иакова. А он меня. И шепнул мне:
— Тебя ждут на Афоне, если ты ещё хочешь; Я договорился насчёт тебя в Хиландаре.
Было видно, что он шептал мне из-за Лелы, которая терпеливо ждала, как я её поприветствую. И когда я подошёл к ней, она меня удивила; она первой обняла меня и быстро поцеловала в щёку. Я ответил тем же. Только тогда я заметил, что мы взялись за руки, и подумал, что не помню момент, когда это произошло. Лела, чтобы смягчить этот образ двух людей, которые явно больше, чем друзья, спросила:
— Что вы сказали им, отче, в кабинете судьи?
А он улыбнулся и ответил:
— Я попросил простить его за шлагбаум. Прощение — это основа христианской веры. И они, как добрые христиане, сразу же согласились.
Мы все рассмеялись.
Когда тяжёлые железные ворота на колёсиках открылись, и мы вышли со двора на улицу, я заметил на другой стороне мотоцикл. Внезапно двигатель сердито взревел. Прежде чем человек надел шлем, я мельком увидел геморроидальное лицо датчанина, полное злобы. Выражение говорило: «Это не конец, мы ещё увидимся».
Люпчо только поужинал у Лелы и той же ночью уехал в Скопье; ни за что не хотел оставаться. У него было предчувствие, что между мной и Лелой что-то происходит. Он больше не упоминал о моём возвращении. И я знал, что он настоящий друг, ибо настоящие друзья счастливы, когда ты счастлив, даже если ты им нужен больше, чем хлеб и вода.
Филипп уснул на диване. Я взял его на руки и отнёс в его комнату.
Мы с Лелой остались одни. На ней были мини-юбка и футболка.
Я был в каком-то исступлении, в каком-то пыльцевом угаре, взволнованный судом, быстрым концом и тем, что остался наедине с Лелой в её комнате, полной книг.
Она достала с полки два экземпляра одной и той же книги. Название гласило: