- Мундир военного врача. А начальником приказали. Пароход-то французский, и команда их. По-русски не понимает. Путь впереди нелегкий. Сорок пять дней плыть. А дел на корабле очень много.
- Мы со всей радостью для вашего благородия.
- Это не для меня, это для вас самих нужно.
- Мы-то тебя, доктор, поначалу, ты уж прости нас, грешных, принимали за барина. А ты, одно слово, - ученый!
- Все же смилуйся, ваше благородие, вразуми нас, темных: где люди легше живут? В России али там, куда француз нас тащит?
- Я много где бывал, други мои горемычные, много могу порассказать вам, если вздумаете послушать, но одно все равно всегда и везде одинаково: богатые есть богатые, бедные остаются бедными.
- А и впрямь, может, чего и порасскажешь на досуге?
- Досуга у меня здесь уже не будет. И вам немалые испытания придется перенести, но кто осилит - собирайтесь. Я не откажусь.
- Когда "Кантон" вошел в Красное море, - продолжал свой рассказ Елисеев, - началась нестерпимая жара. В трюмах было невозможно находиться. Рвота, головные боли, понос изнуряли переселенцев. По утрам находили трупы задохнувшихся людей.
Из пустыни несся обжигающий ветер - самум. Люди мучились, задыхались, умирали. Я тяжко переживал свою беспомощность, но что я мог сделать?! Я работал без отдыха дни и ночи то на испепеляющем солнце, то в нестерпимой духоте помещений. На третий день плавания по Красному морю термометр даже в полночь показывал плюс двадцать восемь градусов по Реомюру. Но труднее всего приходилось детям. Обходя трюмы, я просто впадал в отчаяние. В нижних стояла по щиколотку вода, она гнила, издавала страшное зловоние. Повсюду темнота, грязь, копошившиеся в собственных нечистотах сотни людей. В цистернах вода нагревалась до сорока градусов, а иногда и выше и не могла утолить постоянной мучительной жажды. Дети умирали каждый день.
"Морские похороны" действовали удручающе даже на самых стойких пассажиров. Приходилось хоронить тайно. Я разрешал присутствие только близким. Для этого печального обряда приспособили одну из кают. Сначала старик переселенец читал над усопшим Евангелие, вслед за этим труп, зашитый в парусину, спускали на доске в иллюминатор. Потом матери вздумали просить читать Евангелие меня. Я отказывался от совсем несовместимой ни с моим положением, ни с моими убеждениями должности "священника", но вмешивались мужики, они наступали, требовали, и я вынужден был совершать этот тяжкий обряд. Потом с глубоким раскаянием я вспоминал об этом.
Когда вышли в Индийский океан, жара спала, подули влажные, освежающие ветры - муссоны. Люди только вздохнули, и тут началась страшная качка. Она все увеличивалась. Несколько человек понесло вместе с тюфяками. Задержал их край борта, и они только чудом не оказались выброшенными.
Зато была очень приятна другая роль, - заулыбался рассказчик, и вся компания, напряженно слушавшая, облегченно вздохнула. - Мы усаживались в рубке с французским капитаном и оформляли акты рождения. Я переводил на французский слова: губерния - гавермент, уезд - серкль. Неимоверного труда стоило передавать французскими буквами русские имена. Акты читались звучно и торжественно. Здесь присутствовали, как на празднике, все пассажиры. "Сегодня... такого-то числа в Индийском океане в виду острова Миникой и пэйзана Базиля (крестьянина Василия) и его эпус Люссии (жены Люси) родился фис Грегуар (сын Григорий). Записанные французским буквами волею алфавита превращались Иван - в Жана, Фекла - в Тэклу, Яков - в Жака, Ульяна - в Жюли... И я вовсе терялся, когда надо было написать по-французски: Мытищинская волость, деревня Рябая, крестьянин Сысой Щирбоватый...
Все засмеялись, а Елисеев помолчал и с грустью добавил:
- К сожалению, число умерших намного превышало число родившихся...
...На горизонте показался Сингапур. Пассажиров, как правило, не выпускали на берег. Но люди слишком изнемогли, и на этот раз, пользуясь властью начальника партии, под свою ответственность я нарушил правило. Переселенцы мои гуляли по странному городу с раскрытыми от удивления ртами. Тропическая растительность, разнообразие национальностей, экзотические животные, необычная архитектура. А вечером собирались группками и делились впечатлениями от увиденного. Я тоже делился впечатлениями, только с бумагой - записывал все увиденное и перечувствованное мною в этом нелегком пути.
После Сингапура плыть стало немного легче, да и человеческий организм начал приспосабливаться, но утомленность от длительного путешествия и безделье угнетали людей не меньше зноя и качек. И тогда еще один из вечеров Елисеев посвятил пассажирам: рассказывал им о своем путешествии поперек Малой Азии.