Тема была близка ей, затрагивала душу, самое сокровенное, что было в ней. И одновременно больно ранила, заставляя вновь и вновь переживать эпизоды прошлого. Выворачивать наизнанку, оценивать, перебирать, сравнивать взгляды и точки зрения. Заставляла цинично и холодно смотреть на самые теплые и родные воспоминания о, пожалуй, самых счастливых моментах ее детства. Если вообще можно назвать детством жизнь под вечными страхами и угрозами, что все окружающее — все, что ты любишь и чем живешь — может в один единственный миг рухнуть, пасть, исчезнуть в небытие.
— К чему такие заумности, Амбер?.. — неподдельно удивленный голос варга заставил напряженно вздрогнуть, выводя на минуту из глубокой задумчивости.
— Не бывает истинного Добра, как и истинного Зла, о котором ты говоришь. Есть лишь то, во что ты веришь, и только, — словно продолжая мысленный диалог с самой собой, негромко ответила Прима, не поворачивая головы и продолжая все так же невозмутимо и равнодушно смотреть пустым, отсутствующим взглядом вперед, где клубилась, маня и пугая, густая тьма подземелья.
— Если есть хоть какое-то оправдание сделанной гадости, то это уже добро! — новая усмешка и подозрительно-недоверчивый взгляд блестящих янтарных глаз. И легкое смятение и нарочитость, будто специально вызванные, чтобы вернуть девушку в реальность.
— Вот именно… И любое доброе деяние можно оклеветать и вывернуть на изнанку так, что оно окажется чернее самой подлой мерзости. Все, смотря с какой стороны и под каким углом взглянуть, тебе не кажется?..
С минуту они шли молча, думая каждый о своем, словно пытаясь понять, отыскать в простых фразах более тайный и важны смысл, и варг не выдержал:
— Это все ясно, но… все же… зачем такая неоправданная искренность?.. Ради чего?..
Прима подняла голову, заглядывая Джейку в лицо и будто стараясь прочитать в его взгляде что-то затаенное, недосказанное.
Парень шумно сглотнул, подавленный ее взглядом — нежным и жестким, покорным и властным, решительным и робким. В серо-зеленых глазах Примы мерцали маленькие искорки, похожие на далекий, манящий свет ночных звезд, которых, впрочем, он никогда не видел.
— Во имя того, во что я верю… — выделяя каждое слово, наконец твердо ответила та.
…Заря ушла, сменившись ночи мглою,
И свеж туман, как легкий ветерок.
И есть лишь ты — боюсь, что не достоин
Упасть к ногам, моля ответить на любовь…
Осторожное и тихое, словно нежный трепет ресниц, дуновение ветра легко коснулось лица, развивая и играя выбившимися из прически прядками волос. Свежий, по-ночному острый и терпкий, он приятно холодил и покалывал кожу, заставляя вспомнить, заново прочувствовать то, что, казалось, уже навсегда затерялось в лабиринтах памяти. Должно было затеряться… Как и эти давно забытые строчки старой песни.
Окружающее на миг померкло, утонув в черной дымке, а потом вновь сложилось обратно. Уже в новую картинку: черные скалы, уходящие ввысь, на недосягаемую высоту, и высокие заросли травы, отливающей серебром, — купол Защитного Барьера остался позади.
Мэреш вздрогнула от накатившей вдруг волны жгучего холода, чувствуя, как быстрее и чаще забилось сердце…
Игривый ветер, пролетев над цветущими, сонными уже холмами, над тихими, по-домашнему уютными в вечернем свете фонарей улицами города, принес с собой запах шалфея, мяты и еще чего-то загадочного, нежного, чему не найдется места в мире обычных слов. Запах ночной прохлады, цветов… и счастья. Именно так пахла та ночь.
…И правда, скрепленная ложью,
Жизни возведет на пути бездорожья,
Мир разрушен — под ногами бездна огня,
Лишь будем вместе, вопреки — ты и я…
Вместе… Вопреки… Ты… Я…
Мы…
В сердце болезненной искрой проскользнуло холодное и острое, как лезвие меча, воспоминание о тех днях, когда все еще было хорошо, когда не существовало ни страха, ни опасности. Когда еще было это короткое и всеобъемлющее «мы»…
Словно из прошлой жизни, другой, далекой, ненастоящей… Будто и не было никогда, не существовало. Просто приснилось, а потом прошло, стерлось в памяти, как неясное и зыбкое видение… Лишь только имя сохранилось четко и ясно, словно намертво, навеки впечатанное в память…
«Исключительная»… «Избранная богами и Кристаллами»… — так, перешептываясь друг с другом, называли ее Хранители, роняя полные заинтересованности и любопытства взгляды, скрывающие правда лишь нестерпимую жажду узнать, что за тайна скрывается за этой личиной незнания и непонимания.
Семнадцатилетняя девушка… Совершенно сбитая с толка и непонимающая, почему все это происходит именно с ней, Мэреш считалась обладательницей редкого Дара, хотя сама со временем начинала все больше сомневаться — Дар ли это или ее проклятие?
Люди сторонились и опасались ее, стараясь избегать случайных встреч, чтобы не навлечь на себя гнев, Хранители же относились к ней, как драгоценному камню, редчайшей из редкостей, оберегали и хранили, как самое драгоценное, что у них было.