На Соланж обрушилось осуждение саваннского общества. Мистеру Эвансу был брошен вызов, а, как знал каждый ребёнок в Джорджии, янки не отличаются здравомыслием. Бесстыдное поведение жены покойного капитана «посеяло зёрна трагедии» (как удачно выразилась Антония Севье), и некоторые шутники (скабрезно подмигивая) прозрачно намекали, мол, неизвестно, какие ещё «семена» были «посеяны».
Лучшая часть саваннского общества была уверена, что Соланж поддержала роковой вызов своего супруга, чтобы уступить его место убийце, своему любовнику-янки.
По иронии судьбы Уэсли Эванс, напротив, вызывал одобрение, как джентльмен, который стрелялся. Уэсли не придавал этим комплиментам ни малейшего значения и порой отвечал на них в таких выражениях, которые могли привести к новому вызову на дуэль, если бы не исключительные обстоятельства и репутация помешанного янки. Непрошеные комплименты уступили место уважительным поклонам, приподниманию шляп и понимающим взглядам. Уэсли с головой погрузился в работу. Каждый судовладелец и плантатор в Низинах вскоре знали его в лицо. Фонари в офисах «Робийяр и Эванс» горели до поздней ночи.
Никто не удивился, когда гостиничный портье обнаружил графа Монтелона мёртвым в его номере. Поначалу, судя по страдальческому выражению лица покойника, заподозрили отравление, но старший по смене заверил, что граф в тот вечер ничего не ел на ужин, удовольствовавшись одним собственноручно очищенным апельсином.
Когда Руфь вернулась домой, Соланж спросила:
– Ты знала, что Огюстена убьют?
Руфь отвела глаза:
– Я вижу некоторые вещи.
– Где ты была?
– Я должна была перевести дух, – и отчаянно повторила: – Я должна была перевести дух!
Она дотронулась ледяным пальцем до щеки своей госпожи.
– Вы выйдете замуж за того человека. Да-да. Лучше пусть вас клянут за то, что вы сделаете, чем за то, чего вы не делали.
Когда Соланж вышла замуж за Уэсли, Антония Севье, в свою очередь, заявила, что та поступила так, чтобы выказать своё презрение мнению добропорядочных граждан, и впоследствии Соланж сама придерживалась такой версии, поскольку не могла понять и признать, как всякая хорошо воспитанная юная леди из Сен-Мало и тем более дочь Эскарлеттов, свою необъяснимую, доводящую до слабости в коленях поспешность, с которой они с Уэсли сбежали с официальной свадебной церемонии в свою супружескую спальню.
Второй муж Соланж оказался столь же практичным и решительным, как и она, но относился к этому с юмором.
– Когда Господь взирает вниз с небес, – говаривал он, – Он видит кишащий муравейник, где не отличить богатого муравья от его слуги.
– Пенни всегда остаётся пенни, – фыркала Соланж. – В муравейнике или на небесах.
Через два года и девять месяцев у миссис Уэсли Эванс родилась здоровая дочка, Полина. На крестины малышки и праздничный приём по этому случаю в доме у Эвансов явились молодые жители Саванны, не заинтересованные в старых скандалах, о которых помнили лишь важные особы ушедшего века со своими устаревшими манерами.
Когда Соланж предложила Руфи стать нянюшкой для Полины, Уэсли воспротивился этому:
– Неужели у каждого ребёнка, родившегося на Юге, должна быть нянька-негритянка?
– Няни дают возможность дамам больше ласкать своих спутников жизни, – ответила Соланж, игриво улыбнувшись, что не одобрил бы ни один из Эскарлеттов.
Уэсли откашлялся:
– Руфь слишком мала.
– Цветные созревают быстрее белых. Руфь уже женщина, а не ребёнок.
– Ни разу не встречал таких, как она. Хоть дождь, хоть град, хоть ветер, светлые полосы, тёмные… А у нашей очаровательной Руфи улыбка не сходит с лица.
– А ты против?
– Я бы очень хотел узнать, что творится у неё в голове.
– Никогда не узнаешь, дорогой. Уж поверь.