Она открыла глаза, но часть ее продолжала спать. Огонь еще мерцал, его сладкий дым поднимался в ночное небо. Около нее на корточках сидела женщина. Образы из сна закувыркались, огонь мерцал и менялся.
Старая рука на молодом лбу, гладит мягкую кожу. Сознание Таллис течет через летнюю ночь как быстрая сверкающая река, вода в которой — поток слов; мимо скользят берега, наполненные образами из легенд: зверями, людьми, высокими каменными замками и странными пейзажами.
И Таллис почувствовала, как в ее текущее сознание вливается история, оставляя отпечаток простоты, силы,
Снег хранит старую память.
Земля помнит все.
Мы прошли через бурю к концу неудавшейся охоты.
Ясень замерзла, устала, состарилась.
Мы поместили ее в лоно снега.
Мы выдохнули наши души на ее бледную кожу.
Она запела о великих охотах.
Она запела об огнях в больших убежищах.
Она запела об огнях, которые горят бесконечно.
Юный Арак держал костяной нож.
Он вырезал деревянный глаз для умирающей Ясень.
Он вырезал лицо Ясень на живом дереве.
Мы поставили новый глаз Ясень на ее замерзшее тело в снежном лоне.
Новое дерево посмотрело на Ясень.
Буря разделила нас, клан от клана, род от рода.
Когда земля открылась, мы были молоды.
Мы обнимали темноту и безопасность.
Наш огонь почти погас.
Волки размером с медведя убегали от снега.
Медведи, кусающиеся как волки, умирали на ходу.
Замерз гордый олень.
В глазах оленя застыла память о стаде и охоте.
В наших телах текла холодная кровь.
В черных деревьях вода стала льдом.
Деревья стояли холодные и безжизненные, как камни.
Дух солнца не утешал нас теплом.
Наши животы наполнил холод.
Земля стала нашим врагом.
Те, на кого мы охотились, убежали от ледяных рек вслед за зимним гусем.
Род медленно шел за ними.
Снег пропах сладким запахом свежей крови.
Быстро прибегал волк.
Земля родила хищных птиц.
Огонь горел в Земле Призрака Птицы.
Кости рода дымились и они шли туда.
Весь род плакал от деревянной улыбки Ясень.
И весь род слушал голос из дуба.
Юный Арак странствовал по невиданным местам земли.
Арак странствовал по запретным местам земли.
Но он потерял все и вернулся домой.
Снежные стены берегли его.
Он опять вернулся домой.
Снег хранит старую память.
Земля помнит все.
Вот то, что я помню.
Зверь ревет. Он уже над ней. Его зловоние окутало ее.
— Таллис! Вставай!
Таллис, слишком быстро вырванная из сна, села, смущенная и напуганная. Потом страх исчез, и вместе с ним холод. Она была закутана в попону лошади Скатаха, костер почти догорел. Все трое Джагутин стояли, глядя мимо темных деревьев. Раннее утро освещало их темные лица, кусочки золота на выдубленной непогодой коже и изодранную одежду. Пепел от костра медленно поднимался вверх, подхваченный легким ветерком, дующим на лужайке. Лошади тихо дышали, трясли головами и натягивали привязь.
Скатах глядел на нее, но не видел; он прислушивался. Мгновением позже звук повторился, безусловно рев оленя-самца.
— Сломанный Парень! — сказала Таллис.
— У ручья, — согласился Скатах. — За Землей Призрака Птицы.
Таллис вскочила на ноги, с серой шерстяной попоной на плечах. Вокруг нее уже кипела бурная деятельность. Лошадей нагрузили и повели по узкой тропе к краю леса. Скатах закидал костер и надел кожаный рюкзак. Таллис повесила на шею маски и нащупала в кармане крестильную рубашку.
Слишком много всего случилось, и слишком внезапно. Она подумал о доме; родители наверно еще спят. Она не сказала им, что уходит, не попрощалась с ними. Они будут беспокоиться, даже если она уйдет всего на несколько дней. Она обязана оставить им весточку.
Утро было туманным и мокрым. Вместе с Джагутин она обогнула лес, пересекла болотистое поле и оказалась у тонких деревьев, окаймлявших Ручей Охотника.
— Олень должен быть где-то здесь, — прошептал Скатах. Курундолок завел лошадей в холодную воду и дал им напиться, а сам нервно выискивал любой знак оборванного оленя. Таллис пошла через мокрый папоротник, вытаскивая попону каждый раз, когда она запутывалась в шиповнике.