Он встряхнул волосами. Собственно, ему уже нечего было здесь делать, но он не решался сделать последний, завершающий шаг, — броситься в это бурлящее море. И, хотя он знал, что больно будет совсем недолго, заставить себя он не мог. Или, быть может, его удерживало предчувствие того, что он уже никогда больше не будет испытывать боли?
Анмай усмехнулся, рассматривая свое тело, — ему вскоре предстояло умереть, а он останется жить. При всем старании он не мог в это поверить, и смотрел на себя с немым изумлением, словно со стороны, зависнув на небольшой высоте. Он видел себя целиком, — от ровных ступней с крепкими пальцами, упершимися в камень, до густых черных волос, рассыпавшихся по плечам. Их лохматые пряди слабо отблескивали, обрамляя чистое, с твердыми и четкими чертами лицо. Дерзко очерченный рот, длинные глаза, полуприкрытые густыми ресницами… выражение на этом лице такое, словно этот красивый юноша узнал всё на свете, и теперь отдыхает, застыв здесь в задумчивости, — внимательный, стройный и ловкий. Запекшиеся ссадины и раны на плечах и спине не казались ему страшными, — напротив, совершенно естественными на этом сильном теле, созданном для борьбы.
Теперь это был обитаемый, но уже обреченный на скорое разрушение дом.
Вэру ощутил неожиданный взрыв жалости к самому себе, — неужели он должен пожертвовать этим телом с твердыми и гибкими мышцами и острыми глазами? Пожертвовать всеми привычными ощущениями? При этом он знал, что выбора у него уже нет, и всё, что ему остается, — это растягивать бессмысленные последние минуты. Вдобавок, его начали мучить странные воспоминания, — воспоминания, которых он никогда не переживал, совсем из чужих жизней. Особенно отчетливым было одно, — прикрыв глаза, Анмай словно оказался там, в том месте…
…Он стоял в странном, просторном и круглом помещении со стенами из тонких металлических стоек и громадных листов стекла. Часть исполинских окон была открыта, и в них вливался манящий воздух рассвета. Сложный каркас крыши сплетался высоко над его головой ажурной, тускло блестевшей стальной вязью.
Рядом стоял кто-то, мучительно знакомый, но имя никак не хотело всплывать в памяти. То был юноша в темной одежде. Длинные и прямые темно-русые волосы падали ему на шею, обрамляя светлое лицо, удивительно чистое и открытое, едва тронутое загаром. Живые и печальные глаза были темно-карими, черты лица, — очень правильные и красивые, но Анмай смотрел не на него, а вперед, не в силах перевести взгляд.
Он стоял босиком на гладком цементном полу, на одном уровне с неровной, кочковатой землей, отделенный от неё только низким бетонным бордюром. Вокруг простерлась предрассветная степь, поросшая высокой, уже начавшей сохнуть кустистой травой. Зеленоватая заря бросала на неё призрачный отблеск, — ещё темно, но уже не ночь.
На четко очерченном восточном горизонте в небо в нескольких местах взлетали языки яркого, бездымного пламени. Их мерцающее зарево призрачно колебалось на фоне рассвета. Лицо юноши, освещенное и первыми лучами восхода, и далекими сполохами, казалось красновато-золотистым, таинственным и чужим. В его чистых глазах мерцали крохотные алые искры, — отражения огня…
Передать настроение было гораздо труднее. То было удивительное ощущение душевного подъёма, вновь обретенной полной свободы, хотя Анмай чувствовал, что там, во сне, его босые ноги застыли на камне, что он замерз и хочет есть, — и знал, что ни обуви, ни еды у них просто нет. Но то были всего лишь ощущения, — не чувства. Такие чувства Анмай мог бы испытывать к единственному другу, спасшему ему жизнь. Они знали, что их окружают смертельные опасности и что весь этот безмерно пустынный огромный мир открыт перед ними. Они знали, что остались совершенно одни, что рассчитывать ещё на кого-нибудь они не могут… Их жизни зависели лишь друг от друга.
Анмай помотал головой. В этом сне он тоже был очень молод, его худое мускулистое тело под тонкой тканью грязного, порванного серого комбинезона покрывали запекшиеся ссадины… но что всё это значило?
Внезапно его охватил страх, — он понял, что все жизни всех несчетных его предков решили слиться в нем. Этого ему вовсе не хотелось. Он не хотел утонуть в путанице воспоминаний и перестать быть собой.
Вдруг в его памяти всплыли уже знакомые образы иной давно сгинувшей жизни, и он почувствовал, что задерживаться здесь дальше не стоит. Вряд ли там будет что-то лучше этой дружбы в самом начале времен…