Фаль же настолько заинтересовался странными словами «гомозиготность» и «фенотип», что, игнорируя судьбоносную романтичность момента, немедленно потребовал расшифровки понятий. Я уже давно заметила патологическую тягу дружка к знаниям. Он поглощал их как губка и, что еще более удивительно, не просто слушал, но и понимал практически все, что я старательно объясняла.
— Мы про рыжий цвет волос у детишек говорили. — Я почесала нос, выбирая наиболее упрощенный вариант расшифровки понятия. — Вот у меня волосы рыжие и у Гиза тоже, пусть даже другого оттенка, и если у всех наших предков волосы тоже были рыжие, то и у потомков будут рыжими, как ни крути. Это и есть гомозиготность, то есть однородность признака рыжины.
— А фенотип? — увлекся беседой сильф, ничуть не озадаченный моими матримониальными планами на Гиза. Такое впечатление, что он давно записал нас с киллером в графе «пара» и больше по этому поводу не заморачивался. Гиз же просто пытался дышать.
— А это даже проще. То, какой ты снаружи и внутри, и есть твой фенотип. Ну вот, скажем, расти ты не в лесу, а на лугу, у тебя крылья могли стать другого цвета или глаза не такими большими, чтобы их солнце не слепило, — отмахнулась я.
Игра на отвлечение удалась! Напряженное ожидание неизбежного и обреченность на великое геройское деяние сменились у Киза удивлением. Я бы даже сказала, удивлением приятным. Неужели он до сих пор не понял или не поверил, что я его брата не по шкале пушечного мяса котирую, а гораздо выше? Гиз и вовсе перестал думать о ближайшем грядущем, усвистев мыслями в некое далеко с рыжим отливом. А Фаль-то, Фаль настолько всерьез заинтересовался вопросами наследственности, что я клятвенно пообещала ему на ближайшем привале рассказать о дедушке Менделе и горохе.
— Ксения, — тихо позвал меня любимый.
— Аушки? — отозвалась я, отвлекаясь от рассказа о наследуемых признаках на примере бабочек. Почему-то именно чешуекрылые интриговали сильфа особенно сильно.
— Ты… нет, извини, ничего, — мотнул головой киллер так резко, будто хотел открутить ее насовсем.
К сожалению, допытаться до конкретных причин зарядки, доставшейся верхнему отделу позвоночника Гиза (приблизительно-то догадывалась), я уже не успела. Казавшаяся бесконечной и однообразной, не считая отсутствия трещин, встречавшихся за последние полчаса пути и ничем не отличавшихся от предыдущих полутора, дорога вдруг резко приблизилась к концу. То есть к сердцевине жернова.
Нет, указателя
Здесь не было места скверне. Черные плети исковерканной силы еще не добрались до сердца первоосновы всей магии Артаксара и Нертарана. Мы успели.
Черные ручейки с беспомощной агрессивностью слепого зверя тыкались в золотые тугие реки, решительно преграждающие путь скверне в четверти метров от силоворота и отлетали, отбрасываемые могучими золотыми стенами силы. Успели! Едва-едва.
Мы спешились. Все. Фаль метнулся вперед, туда, где скрученная тугой спиралью магия уходила в камень и взвивалась вверх, рассыпаясь тысячью струй. Грандиозное зрелище заставляло горько жалеть об отсутствии таланта художника или специального фотоаппарата.
Купаться в силе сильф не стал, думаю, не из осторожности, а банально оттого, что боялся перебрать энергии и начисто лишиться аппетита. Облетел фонтан, мастерски уклоняясь от струй, и почти разочарованно доложил:
— Там все такой же камень, только в центре маленькая ямка.
— А ты что, ждал чашу из цельного янтаря с историческими барельефами? — усмехнулась я, Фаль промолчал. Похоже, я угадала.
— Чем старше и грознее сила, тем в меньших декорациях она нуждается, — философски проронил Киз и решительно, словно не хотел давать времени на раздумья в первую очередь себе, зашагал к центру «фонтана».
Я ласково почесала лоб своего жеребца, привычно увернулась от наждачки языка рыжего проказника и дала инструкции. Дэлькор, хоть и косил хитрым глазом, внимательно выслушал, как его попросили подождать нашего возвращения и проследить, чтобы другие коники не сунулись куда не надо. Потом вместе с Гизом мы двинулась за первопроходцем, практически след в след.