Читаем Рассказ или описание полностью

Второй вопрос: придает ли полнота описания вещей художественную необходимость тому или иному эпизоду? Или, напротив, не возникает ли эта необходимость из отношений действующих лиц к событиям, в которых они участвуют, которыми определяется их судьба, и вещам, посредством которых они действуют?

Сочетание честолюбия Вронского с его участием в скачках порождает художественную необходимость совсем иного порядка, чем доскональное описание скачек у Золя. Посещение скачек или участие в скачках, с объективной точки зрения, может быть только эпизодом в жизни человека. Толстой теснейшим образом увязал этот эпизод с жизненной драмой своих действующих лиц. Скачки, с одной стороны, являются лишь предлогом для назревшего взрыва, но, с другой" стороны, этот "предлог" настолько тесно увязан с честолюбием Вронского — важным компонентом позднейшей трагедии, — что теряет характер случайности.

В литературе можно найти значительно более яркие примеры, в которых, пожалуй, еще яснее сказывается противоречие обоих указанных методов как раз в отношении изображения предметов в их случайности или необходимости.

Возьмем хотя бы описание театра в том же романе Золя и сравни" его с аналогичным описанием в "Потерянных иллюзиях" Бальзака. Между ними имеется некоторое внешнее сходство. Премьера, которой начинается роман Золя, решает карьеру Нана. У Бальзака премьера является поворотным пунктом в карьере Люсьена де Рюбампрэ, превращающегося из непризнанного поэта в преуспевающего и бессовестного журналиста.

У Золя театр описан с обычной добросовестностью и полнотой. Сначала — все, что происходит в зрительном зале, фойе, в ложах, на сцене, дано с точки зрения самого зрителя, причем все это описано с исключительным писательским уменьем. Но присущее Золя стремление к "монографической" полноте описания этим не удовлетворяется: он посвящает другую главу своего романа описанию театра "со стороны сцены". Для дополнения этой картины в третьей главе описана репетиция — так же добросовестно и так же блестяще.

У Бальзака нет этой обстоятельной, документальной полноты. Театр, спектакль, является для него только местом действия, где происходят внутренние человеческие драмы: успех Люсьена, артистическая карьера Корали, возникновение страстной любви между Люсьеном и Корали и завязка будущего конфликта Люсьена с его прежними друзьями из кружка д'Артеза, с его теперешним покровителем Лусто, начало его мести мадам де Баржетон и т. д.

Что же изображается во всех этих конфликтах, прямо или косвенно связанных с театром? Судьба театра при капиталистическом строе: сложная и всесторонняя зависимость театра от капитала, от журнализма, который, в свою очередь, зависит от капитала, печать, которую накладывает капитализм на жизнь актрис, тесно связанную с открыто" и тайной проституцией.

Эти социальные проблемы возникают и у Золя. Но там они описываются просто как социальные факты, без раскрытия 'их возникновения. Директор театра у Золя непрестанно повторяет: "Не говори театр, говори — бордель". Бальзак же изображает, как простигуируется театр при капиталистическом строе. Драма главных действующих лиц сливается здесь с драмой той отрасли общественной деятельности, которая составляет их жизненное призвание, интересам" которой они живут.

Правда, это — исключительный случай. Объекты внешнего мира, в котором живет человек, не всегда и не обязательно так тесно связаны с судьбой человека, как в данном случае. Они могут быть орудиями его деятельности, орудиями его судьбы, даже — как мы это видим у Бальзака — решающими моментами его социальной судьбы, помогут быть также только местом действия, где развертывается жизнь, судьба человека.

Наблюдается ли вскрытый здесь контраст и в тех случаях, когда речь идет только об изображении писателем такого "места действия"?

Во вводной главе своего романа "Old Mortality" Вальтер Скотт описывает связанный с народным праздником военный смотр в Шотландии, организованный сторонниками реставрации Стюартов, как попытку восстановить феодальные учреждения, как смотр верных и провокационное разоблачение недовольных. Этот смотр происходит в романе Вальтер Скотта накануне восстания угнетенных пуритан. Вальтер Скотт с большим эпическим мастерством показывает на этом фоне все противоречия, которые вскоре будут разрешаться в кровавых боях. На смотре в гротескных сценах показано, как безнадежно устарели феодальные отношения, показано глухое сопротивление населения попытке восстановить их. Следующее за смотром стрелковое состязание вскрывает противоречия внутри обеих враждебных партий;

Перейти на страницу:

Похожие книги

«Особый путь»: от идеологии к методу [Сборник]
«Особый путь»: от идеологии к методу [Сборник]

Представление об «особом пути» может быть отнесено к одному из «вечных» и одновременно чисто «русских» сценариев национальной идентификации. В этом сборнике мы хотели бы развеять эту иллюзию, указав на относительно недавний генезис и интеллектуальную траекторию идиомы Sonderweg. Впервые публикуемые на русском языке тексты ведущих немецких и английских историков, изучавших историю довоенной Германии в перспективе нацистской катастрофы, открывают новые возможности продуктивного использования метафоры «особого пути» — в качестве основы для современной историографической методологии. Сравнительный метод помогает идентифицировать особость и общность каждого из сопоставляемых объектов и тем самым устраняет телеологизм макронарратива. Мы предлагаем читателям целый набор исторических кейсов и теоретических полемик — от идеи спасения в средневековой Руси до «особости» в современной политической культуре, от споров вокруг нацистской катастрофы до критики историографии «особого пути» в 1980‐е годы. Рефлексия над концепцией «особости» в Германии, России, Великобритании, США, Швейцарии и Румынии позволяет по-новому определить проблематику травматического рождения модерности.

Барбара Штольберг-Рилингер , Вера Сергеевна Дубина , Виктор Маркович Живов , Михаил Брониславович Велижев , Тимур Михайлович Атнашев

Культурология
Мифы и легенды рыцарской эпохи
Мифы и легенды рыцарской эпохи

Увлекательные легенды и баллады Туманного Альбиона в переложении известного писателя Томаса Булфинча – неотъемлемая часть сокровищницы мирового фольклора. Веселые и печальные, фантастичные, а порой и курьезные истории передают уникальность средневековой эпохи, сказочные времена короля Артура и рыцарей Круглого стола: их пиры и турниры, поиски чаши Святого Грааля, возвышенную любовь отважных рыцарей к прекрасным дамам их сердца…Такова, например, романтичная история Тристрама Лионесского и его возлюбленной Изольды или история Леира и его трех дочерей. Приключения отчаянного Робин Гуда и его веселых стрелков, чудеса мага Мерлина и феи Морганы, подвиги короля Ричарда II и битвы самого благородного из английских правителей Эдуарда Черного принца.

Томас Булфинч

Культурология / Мифы. Легенды. Эпос / Образование и наука / Древние книги