– Надо вернуть прибор в сундучок. Ценную вещ нельзя подвергать опасности, при выброске на берег. У меня там еще труба подзорная, под старину, с отличной оптикой и хронометр немецкий 43 года. Бешенных денег стоили. И барометр. Этот вообще царских времен. Но показывает исправно. Поменял у одного церковного деятеля как-то…, - Перегудов любовно пристроил секстан в отведенный ему отсек, и закрыл сундучок на ключ.
– Ты нам зубы не заговаривай… Чего ты там намерил, капитан? – спросил Шмидт, допив воду из бутылки.
– Если судить по счислению мы входим в Финский залив. С расчетами что-то не так. Вроде все правильно, выверки секстана сделал, астрономический ежегодник на этот год. Фигня, в общем. Подойдем ближе, будем определяться по береговым ориентирам.
До берега оставалось миль шесть, когда Перегудов позвал всех на совещание.
– Петрович, возьми бинокль, и внимательно посмотри на этот мыс, что слева по носу.
Шмидт минут пять рассматривал берег, и вынес вердикт:
– Маяка нет. Мыс вроде тот, и скала эта карликовая из песка торчит, а маяка нет. Он здоровый – 35 метров, из красного камня.
– А в каком году маяк здесь поставлен, – вкрадчиво спросил Перегудов.
– Это ты к чему, – с недоверием посмотрел Шмидт на капитана, – ну деревянный с 188лохматого года, а этот, на который мы в прошлом годе захаживали вроде с 1926.
– Да капитан, к чему такие вопросы, – с интересом спросил Мусаев.
– Тут такое дело. В виду утреннего светопреставления с инопланетными спецэффектами вырисовывается следующая картина: Погода прекрасная, однако, с утра на небе не наблюдается ни одного самолета, с их инверсионными следами, ни гражданских рейсовых лайнеров, ни военных спешащих засвидетельствовать инопланетное явление; по акватории не проследовал ни один пароход, или хотя бы захудалый кильколов, или прогулочный катер; нами не заинтересовались местные береговые патрули, несмотря на то, что мы резко сменили курс, и на «всех парах» соблюдая радиомолчание чешем к берегу… А вдруг, мы страшные контрабандисты, везущие 10 тонн сигарет? Далее. По последнему достоверному счислению мы подходим к мысу Акменьрага, где по заверениям Петровича, и по всем лоциям и картам стоит 35-метровый маяк. Мыс вроде тот, и берег по очертаниям как бы тоже тот, но маяка нет. По определению широты через склонение Солнца тоже ахинея вышла. Ну и на последок. Утром на западе проходил типичный голландский флейт. И сейчас с юга тоже идет флейт, причем тоже типичный для середины 17 и до середины 18 века – рабочая лошадка морской торговли. Конечно, можно предположить, что сегодня балтийские страны празднуют день «Средневековой морской торговли», и в море туда-сюда снуют реплики флейтов, как символ этой самой торговли. Но… суммируя все вышесказанное, получается, что эти… тухло-зеленые засланцы… с неисправной тарелки, закинули нас куда-то в прошлое. Флейты начали стругать на голландских верфях с начала 17 века, а от блинда отказались практически повсеместно к концу 18… Ну где-то так…
– А флаг, какой на этом корабле с юга? – спросил Литвинов-старший.
– Я его не узнал. На блиндовом флагштоке красное полотнище, а на грот-мачте вымпел красно-белый, горизонтальные полосы.
– Скорее всего, это курляндский корабль. На красном фоне еще должен быть черный краб. Эта часть Латвии, к которой мы подходим, как раз Курляндия. И где-то с 1645 по 1700 годы у Курляндии был сравнительно большой флот. Кораблей под сотню, причем треть военные.
– И что от этих краболюбов ждать, и вообще, что тут творилось в этот период, – поинтересовался Мусаев.
– В Курляндии всем заправляют остзейские немцы, потомки рыцарей ливонского ордена. Руководят этой группой помещиков семейство Кетлеров, причем это скорее дворянская республика, а не жесткая монархия, ну и до кучи вассалитет над всем этим имеет польский сейм, с польским же королем в придачу. Сама Курляндия эдакой сужающейся на восток треугольной кишкой протянулась вдоль Западной Двины. На западе Великое княжество литовское, входящее в Речь Посполиту, а на север от Западной Двины и в центральном граде Риге всем заправляют те же остзейские немцы, но уже под властью Шведского королевства. А происходит весь 17 век на этом славном участке суши перманентная резня, начавшаяся с Ливонской войны, еще в 16 веке, и закончившаяся захватом побережья Петром уже в 18. Ну и как следствие – голод, эпидемии и прочие 33 несчастья.
– К нашим махнем? – спросил Шмидт.
– Это в Москву? Не знаю… Все зависит от года. Если «Это» не розыгрыш, или параллельная реальность.
– Давайте не будем умножать неизвестность… – возразил Перегудов. – Пока остановимся на версии провала в 17 век. Если с юга плывут латвийские реконструкторы где-то раздобывшие офигенную сумму зеленых на ничем не примечательный флейт, то вместе с ними похихикаем, и пойдем договариваться поднимать «Чайку». А если это и вправду зеленые на тарелке подкозлили с забросом в прошлое, то мне думается, шведам перед северной войной технологии подкидывать не стоит. Петр Алексеевич и без такой подляны считай 20 лет кровью умывался. Так что там с Москвой?