Под вечер доктор пошел с визитом к Порвашу, где пани Халинка в мастерской вязала ребенку свитерок на спицах, а художник уже четвертый раз набрасывал святого Августина в епископской митре, с левой рукой, опирающейся на открытую книжку, а правой благословляющего мир. Возле святого Августина Порваш собирался поместить ангела с нимбом и крылышками, но так в конце концов получилось, что ангела он стер, а крылышки остались.
- Снова Клобук вылезает у вас из картины, - сказал доктор, разглядывая работу Порваша. - Это не ангельские крылья, а Клобуковы. Выезд бы вам пригодился, дружище.
- Это вам надо куда-нибудь съездить, - ответил художник.
- Ну да. Скоро я поеду к сыну, в Копенгаген. У меня уже есть паспорт, виза, билет на самолет. На пользу мне будет смена климата и окружения.
Потом он помолчал и, взглянув на пани Халинку, которая мелькала спицами, вспомнил Турлея, ни с того ни с сего вспомнил и прекрасную Брыгиду и громко спросил:
- Если предположить, что правы те, кто утверждает, что змей, искушающий Еву в раю, - только фаллический символ и имеется в виду мужской член, тогда что означают слова: "Неприязнь также положу между тобой и женщиной и между семенем твоим и между семенем ее"? Дело в том, что женщины хотят владеть нами, но если по правде, то они нас не любят и не ценят.
Пани Халинка громко засмеялась, а Порваш заявил, закрашивая крылья ангела:
- Слишком умно это для меня, доктор. Я не читаю, как Любиньски, "Семантических писем" Готтлоба Фреге. Библии тоже не знаю. Вы не найдете в моем доме ни одной книжки, кроме той, которую я стащил за границей. Это телефонная книга города Парижа. Жаль, что вы едете в Копенгаген, а то я мог бы ее вам одолжить. В этой книжке есть телефон и адрес барона Абендтойера. А что бы случилось, если бы из Копенгагена вы заскочили в Париж? Ведь это очень близко, почти как от нас до Трумеек. Ну, может, немножко дальше, добавил он, подумав.
Домой доктор вернулся в сумерках. Он удивился, что в кухне еще горит свет, хоть Макухова уже давно должна была быть у себя дома. Заметил он и отблеск света на побеленном стволе старой вишни в саду, это означало, что свет горит и в его спальне со стороны озера.
- Пришла та, которую ты хотел, - Гертруда задержала его в сенях. - Она сказала родителям, что едет к тетке в Барты, но вышла возле лесничества и сама сюда пришла. Стыдлива, как девка из "Новотеля". Помыться помылась, но в платье под перину залезла. Я ей дала хрустальную вазочку с шоколадками. Ждет в спальне и сластями обжирается. А ты будешь ужинать?
- Нет. Я обедал поздно, - сказал доктор и сразу пошел в спальню.
- Ой, погасите свет! - со страхом крикнула старшая дочка Жарына. Перину она натянула на лицо, выставив наверх только вазочку с шоколадками.
Погасил доктор свет, разделся и залез под перину. Девушка позволила ему раздеть себя до пояса.
- Я - хряк, - буркнул он, трогая ее груди.
- Это очень хорошо, - услышал он в темноте ее смех. - Я видела, какой бывает у хряка. Похож на сверло. Хряк был большой, тяжелый, а наша свинья маленькая, легкая. А он так осторожно и медленно в нее ввинтился.
Поиграл доктор большой и теплой левой грудью, поиграл и помял правую грудь. Девушка все сидела на кровати. Ела шоколадки, громко чавкая и говоря:
- Я вчера снова встретила Антека Пасемко. Ничего у меня в руках не было, поэтому ничего у меня не выпало. А он, как змея, на меня зашипел: "Ты, с-с-сука". Я чувствую, что он теперь хочет на меня напасть, говорила об этом моему жениху, Юзеку Севруку. "Веревка для него висит, - так я ему сказала, а он не хочет сам повеситься. Возьми братьев, и затащите его туда, под веревку. Кто узнает - сам он повесился или его повесили?"
Она чавкала, сопела, в конце концов легла навзничь, чтобы доктору было удобнее ее груди ласкать и тискать. А его восхищала их округлость. Натянутая на них гладкая кожа пружинила под прикосновением губ и языка.
- Они боятся Пасемко, - сказала она. - И я к вам пришла по приглашению Макуховой. У вас есть ружье, вы застрелите Антека, который на меня теперь охотится.
- У тебя уже был мужчина? - спросил он.
- Тогда, когда Смугонювну после гулянки нашли, и я во ржи лежала. Не знаю, кто меня распечатал, но, похоже, не сыновья Севрука, потому что они были заняты Смугонювной. Поэтому я и теперь Юзека не боюсь и перед Новым годом замуж за него выйду. Я была пьяная, ничего не помню и ничего не чувствовала.
От прикосновений доктора она перестала чавкать, поставила на пол вазочку с шоколадками, притихла.
- Только медленно, чтобы я все чувствовала, - шепнула она доктору на ухо. - Так, как вы мне обещали. Как хряк своим сверлом.
Она вдруг глубоко вздохнула и обняла доктора сильными округлыми руками. А потом сопела и чавкала, будто бы все еще ела шоколадки из хрустальной вазочки.