И Екатерина ничего не ответила. Ненависть? Нет, чересчур уж сильное чувство для того, кто заслужил лишь презрение самонадеянностью своей, а то и откровенной глупостью.
– Одевайся, – приказала она дочери. – Нас ждут…
На Гревской площади было людно. Весь Париж, казалось, собрался для того, чтобы узреть казнь. И глядя на толпу, в которой было все – скрытый гнев, презрение, возмущение, ожидание жадное, – кроме сочувствия, Маргарита чувствовала себя чужой.
Людям.
Месту.
Она коснулась золотого сердца, скрытого под тканью, и прикосновение это наделило ее силами.
Сидеть прямо.
Улыбаться.
И пусть непролитые слезы застилают глаза, пусть хочется кричать во весь голос, она сумеет найти в себе силы… сумела… Маргарита почти и не помнила казнь.
Крики вот.
И матушкин свистящий шепот. Дурноту, что накатила вдруг… страх, что все увидят ее слабость… и отчаянное желание вырваться из золотой клетки Лувра.
Вернувшись во дворец, Маргарита без сил рухнула на постель. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, целую вечность. Во всяком случае, ей показалось, что минула вечность, на деле же – всего несколько часов.
Решение пришло само собой.
И вернуло способность дышать. Думать.
Она должна вернуться. И забрать его сердце. Она обязана сохранить его, ведь Бонифас сам сказал, что сердце его принадлежит Маргарите. Она…
Маргарита сумела выбраться из Лувра, и стражу подкупить… ей принесли не только сердце, но и голову.
Она вглядывалась в посеревшее лицо, черты которого исказила, изуродовала смерть. Гладила ставшие липкими волосы, шептала, что вовсе не желала никому зла, что не имела права поступить иначе, она предана своему королю…
Брату…
Она целовала мертвые губы, мечтая, чтобы, как в сказке, Ла Моль ожил, ведь слезы истинной любви способны сотворить чудо.
Только в сказке.
В жизни от головы исходил дурной запах, и не было в ней ни капли жизни, однако Маргарита не могла и помыслить о том, чтобы расстаться с нею. И придворный алхимик, каковому случалось выслушивать весьма странные просьбы, почти не удивился. Он выслушал королеву, на бледном лице которой застыла маска отрешенности, и поклонился:
– Я все сделаю в лучшем виде, ваше величество.
После его ухода Маргарита подошла к окну. В мутном запотевшем стекле отражалась она, бледная тень самой себя.
– Все должно было быть иначе, – сказала Маргарита, коснувшись волос, в которых ей виделись нити первой седины. – Все должно было быть иначе…