Допускают, допускают. Я мгновение любовался, как печати на обоих моих слугах то наливаются сиянием, то приглушают его, а затем перевёл взгляд на Алроса. Недовольного Алроса, который всё вливал силу в кисет, но никак не мог сломать его привязку.
С сочувствием спросил:
— Что, не выходит?
Алрос с раздражением выдохнул:
— Что за трюк? Это что, не кисет, а болванка?
— Да нет, почему болванка? Кисет. И в нём именно то, что ты и искал. Просто я сильней тебя и я не хочу, чтобы ты сломал мою привязку. Вот у тебя и не выходит.
— Что за бред? — фыркнул Дамзор.
А вот Алрос побледнел и крикнул:
— Убейте его! Вперёд!
Я тут же толкнул от себя другую мысль:
И конечно же, они не ослушались меня, да и вряд ли могли бы напасть на того, Верность кому сияет над их головами.
Я, взметая песок, скользнул в сторону, уходя от первого удара, раскрутил над собой Пронзатель, отбивая сотни серых игл, что падали с неба.
Но схватка не мешала мне ни слышать, ни улавливать чужую мыслеречь.
Я едва не фыркнул. Как меня, так отказывались называть господином, хотя ощущали боль от Указов за неповиновение, а как Алроса, так продолжают называть господином. Вот что значит сила привычки.
Я толкнул мысль:
Опасный приказ, потому как случайно можно прибить и не кого-то, а меня. Но, во-первых, пусть сначала попытаются это сделать, а во-вторых, пусть попробуют обмануть трёхцветный Указ. Как там говорил Шандри?
Один цвет действует на тело, два цвета действуют на разум, три цвета действуют на саму душу.
Не выглядят эти тайные слуги семьи Ян как те, кто способен противиться трёхцветным Указам. Я и насчёт себя не уверен.
Тридцать вдохов схватки и половина людей Алроса и Дамзора мертва.
Оставшиеся отхлынули.
Я сплюнул кровь из рассечённой губы. Растёр её по лицу. Их, конечно, много, но мне, после сотен гораздо более безнадёжных схваток в жетоне, не привыкать. Ничего, по сути, опасного. Не тогда, когда у меня есть техники, не тогда, когда двое сильнейших из врагов лишь делают вид, что сражаются со мной. Но мне сейчас главное — тянуть время и не показывать, как легко мне сражаться, ведь главное моё сражение впереди.
Толкнул мысль к своим слугам:
Снова навалился жар, и я сорвался Поступью, Поступью с ясно всем видимым земным обращением, уходя от опасности.
Мешанина техник, вихрь движений и взметающегося вокруг песка. Один из моих новых слуг отлетает прочь в брызгах крови. Выглядит страшно, а на самом деле несерьёзная рана для его Возвышения.
Но остальные поражены и испуганы. Снова отступают, переглядываются. Меня на миг колет болью. Не рана, нет. Алрос, воспользовавшись тем, что мне не до него, ломает-таки привязку кисета.
Через миг торжествующе орёт:
— Они здесь! Они здесь! Их четыре! Слышишь, Дамзор, четыре!
Тот ухмыляется, техникой переносится к скованным пленникам, про которых все уже немного позабыли, хватает Лаю за горло и рявкает мне свой очередной приказ:
— Дай себя сковать или я сломаю ей шею!
Я поджимаю губы леденея от злости. Толкаю мысль:
Тот выставляет напоказ свои кандалы.
Я зло повторяю:
Дамзор передёргивает плечами и орёт:
— Ты оглох⁈ Живей!
Через мгновение Седой пожимает плечами, делает шаг вперёд и пинает его в спину ногой.
Дамзор даже не шевельнулся. Закалка бьёт Предводителя? Смешно. Боевая медитация даже не подумала предупредить его об этом ударе, как не предупреждает о мухе, что врежется ему в спину. В отличие от Прозрения, но он пренебрёг его предупреждением, не осознал.
Дамзора сносит с ног, отшвыривает на три шага. В песок падает уже безвольное, мёртвое тело.
Все замирают, поворачивают голову к Седому, который так и замер с поднятой ногой, таращась на мертвеца.