Как вышло, что убийца узнал о намерениях Голицына разобраться в запутанной истории с бальзамом?
Или причина была иная? Аптекари, как врачи, много знают, а на старости лет делаются не в меру разговорчивы, вспомнить хотя бы Струве. Не знал ли Илиш чего-то о делах нынешних? О чьих-то амурных проказах, завершившихся дурной болезнью? О чьей-то супружеской измене, которая привела к нежелательной беременности? О том, что есть травы, которые вызывают выкидыш, Маликульмульк знал от театральных девок; знал также, что не всем они помогают. Как знать, не хранил ли Илиш в своих закромах такие полезные дамскому сословию травки?
Коли так — то все аптекари свободны от подозрений. Отчего бы аптекарю травить собрата, который дал даме или кавалеру нужное в тайной беде лекарство? Это может быть поводом ссоры меж ними, но не убийства. Надо будет спросить Гринделя, нет ли в Риге химиков-самоучек…
Но ведь синильную кислоту можно запросто изготовить на бальзамной фабрике Лелюхина. А вот ссора между Лелюхиным и аптекарями известна даже государю императору.
Вот теперь все складывается логично — Лелюхин знал, что князь Голицын хочет раскопать давнюю историю, и убрал единственного, может быть, свидетеля. Складывается — да как же это все скверно!..
Купец Маликульмульку понравился. Не хотелось думать о нем плохо. Опять же — свой, русский. Но как быть, если ниточка к нему тянется?
Часы пробили два — время обеденное. Тут не столица, где пушечный гром призывает выпить немедленно чарку водки, тут скучнее. Маликульмульк побрел в голицынские апартаменты. По пути он заглянул в кабинет князя, взял лубяной коробок, в котором были принесены чарки, составил их там, прибавил украденные у княгини бутылки и понес все это добро в буфетную.
По дороге он невольно думал о неудаче — ведь прав Голицын, у обоих языки опытные, отчего ж произошла путаница? Неужели количество чарок тому виной? Но ведь помнит язык оттенки вкуса, помнит… что, коли у разных людей помнит по-разному?..
До дверей «Петербурга», если считать от дверей в Южном дворе замка, всего-то чуть более ста тридцати шагов. Шубу с шапкой можно и не надевать — а рысцой, петушком, хоть и вразвалочку!
В «Петербурге» у Маликульмулька был приятель — повар Генрих Шульц, который представлялся незнакомым людям как Анри Шуазель. Надо сказать, что по-французски он говорил отменно, а по-немецки — не на рижский лад. Маликульмульк все ломал голову — то ли он природный француз, который, скрываясь от каких-то недоброжелателей, притворяется немцем, то ли прекрасно обученный кулинарному ремеслу немец, которого выдают за француза, чтобы привлечь едоков.
Этому Шульцу-Шуазелю нужно было задать несколько вопросов. Как бы он ни был занят на кухне, а пару минут выкроит.
Повар явился, как положено, в белой куртке и колпаке.
— Скажите, месье Шуазель, есть ли в «Петербурге» человек, который ведает закупкой вин? — спросил Маликульмульк.
— Это я сам, покорный слуга вашей милости.
— Для того, чтобы выбирать хорошие вина, вы должны помнить верный вкус двух или трех десятков?
— Поболее.
— А если поставить перед вами десять бутылок вин, которых вы отродясь не пробовали? Сможете ли разобраться, которое на что походит?
Шульц-Шуазель рассмеялся.
— Несите ваши десять бутылок, — сказал он. — Только не сейчас!
— Если вечером за вами пришлют из замка, сможете ли прийти на полчаса?
— Сегодня?
— Сегодня или завтра.
— Лучше завтра, я уговорюсь с хозяином. Останетесь пообедать?
— Нет, меня ждут у его сиятельства.
И Маликульмульк побежал обратно, радуясь, что так легко справился с бальзамной загадкой. Допустим, еще не справился, но повар сумеет определить, чей бальзам более похож на лелюхинский «кунцевский», а коли повезет — назовет входящие в напиток элементы.
Когда он вошел в столовую, все уже сидели и ждали первой перемены блюд.
— Вдругорядь за стол не пущу, голодным останешься, — пригрозила княгиня. — Садись скорее, Иван Андреич! А у нас тут праздник — сегодня вечером чтоб был в гостиной!
— Что за праздник, ваше сиятельство?
— Журналы из столицы прислали. И среди них, вообрази, новый! Карамзин наконец выпустил первый номер «Вестника Европы»! Мы уж пролистали. Там и серьезные статьи — письмо Альцивиада к Периклу из Архенгольцевой «Минервы», про французскую революцию, и про женские парики!
— И трогательная история про майора Андре, — добавила Тараторка. — Иван Андреич, Бог с ним, с Периклом! Вы нам про майора Андре и его невесту почитайте!
— А для меня — анекдоты о Бонапарте, — молвил князь. — Продегустируем новый журнал! Егорий, что же кушанье?
Дворецкий Егор Анисимович дал знак для прибытия большой фарфоровой супницы.
После обеда Варвара Васильевна подошла к Маликульмульку.
— Я завтра в Благовещенский храм поеду, оттуда в школу, будешь меня сопровождать, — сказала она.
Маликульмульк вздохнул — обед у священника ничего хорошего не сулил. Вряд ли что будет вкусно, так это полбеды — еще и порции отмерят махонькие. После такого обеда — бежать в ближайший трактир, благо их у Гостиного двора немало, и обедать заново!