Их арестовывали по одной, по две, тихо, без лишнего шума. Сначала была взята Шурочка Гринхолдж. Двоих других — Надю Болтон и Розу Хендерсон взяли прямо в вечерних платьях, когда они выехали из ворот английского посольства на вечеринку; пересадили из машины в «воронок» прямо на Тверской улице, в центре Москвы.
Стены посольства могли служить укрытием, но непродолжительное время; вскоре была вынуждена покинуть здание и Людмила Сквайр. О том, что произошло дальше, в ее коротком монологе:
— Когда за мной пришли и велели взять только самое необходимое, я схватила зубную щетку. Какой-то человек в черном зашептал на ухо: «Бери теплые вещи, теплые!» На Лубянке две недели не давали спать. Требовали оформить развод и признаться в шпионаже на британскую разведку. Я сказала, что слишком люблю этого человека… Тогда пригрозили арестовать отца и мать. Я подписала документы не глядя.
Она получила 15 лет лагерей, Шура Гринхолдж — 10 (ее муж Билл Гринхолдж всю жизнь будет хранить ее карточку возле постели и никогда больше не женится); длительные сроки за любовь получили и другие женщины, по роковой неосторожности имевшие несчастье полюбить иностранцев и выскочить за них замуж. Все они попали за Урал, в суровые лагерные условия, где вместо мужниных ласк и счастья материнства в полную меру познавали ужасы унижения и насилия. Л. М. Сквайр попала на слюдяную фабрику, где условия работы были таковы, что мельчайшие осколки слюды иссекали тонкую роговицу глаз; впоследствии женщина почти потеряла зрение. Все годы нахождения в лагере молодая жена помнила почтовый адрес фамильного имения Сквайров на юго-западе Англии. Уже в 60-е годы она получит наконец весточку от своего мужа, который также будет безмерно тронут тем, что она объявилась, что жива и помнит. Но у него новая семья, любимая жена Наташа, из… русских, с которой он когда-то познакомился во Франции. Профессор Кембриджа станет отправлять посылки своей давней подруге, встреченной в пылу ликования в год окончания Второй мировой. Посылки с диковинной едой и платья, присылаемые из далекой Англии, Людмила будет вынуждена продавать на рынке, чтобы как-то выжить, как-то прокормиться. Ее отца исключат из партии за «непатриотичное воспитание дочери»…
Максимум, что Людмила Михайловна сможет сделать в память этой любви, — не отправлять Питеру Сквайру свои послелагерные фотографии; чтоб в его воспоминаниях хранился броский образ большеглазой девушки. Ее жизнь пройдет в полном одиночестве и завершится скучными годами в Доме ветеранов сцены.
Это лишь несколько имен и историй, открытых уже в наши дни журналистами; а о скольких романтических историях мы уже никогда не узнаем в силу того, что этот секрет каждая советская девушка хотела сохранить в тайне, как можно глубже, надежнее, скрывая и от спецслужб, и от родных, и от… самой себя. А сколько чудесных порывов
Когда «русские невесты» и «русские жены» вышли на свободу, жизнь для многих из них была кончена; их молодость, красота и здоровье навсегда поглотил ГУЛАГ. Но! Для меня не было ничего трогательней прочесть это признание |Валентины Иевлевой, проведшей 6 лет в ГУЛАГе:
— Я была посетительницей интерклуба. С каким волнением бьется сердце, когда вновь вижу в Молотовске здание на улице Республиканской! Здесь я, пятнадцатилетняя, танцевала с американским кадетом Бэлом Раукрафтом. Ему — двадцать. Корабль «Томас Хартли» стоит на ремонте. Бэл приносит мне бутерброды и какао в бутылке. У нас обоих первая любовь… Я согласна отсидеть еще 10 лет, чтобы повторить юность, которая была согрета уважением, бескорыстной помощью и галантностью иностранных моряков.