– Где Илья сейчас… Нет! – вскрикнула она, когда Кузьма попытался было возразить. – Нет, чаворо, не ври мне… Скажи – живой он? Илья… живой он?
Кузьма опустил глаза. Не далее как час назад он поклялся Митро, что до смерти не увидит родной матери, если кому-нибудь расскажет про Илью. А сейчас на него смотрели блестящие от слез глаза Настьки, и он начал мучительно решать: так ли уж будет тяжело никогда не увидеть мать?
– Кузьма! Ну что ж ты молчишь? Кузьма, я в колодец брошусь! Клянусь, ты меня знаешь! – Настя заплакала, уже не скрываясь. – Прямо сейчас пойду и… и… под пролетку кинусь! Пожалеешь тогда…
– Не надо под пролетку! – завопил Кузьма. – Я скажу!
Через пять минут Настя опрометью вылетела из дома Макарьевны. Перебежала двор, хлопнула калиткой, вихрем пронеслась по Живодерке, и вскоре ее голос звенел уже на Садовой:
– Извозчик! Извозчик!
– Куда это она? – озадаченно спросила выглянувшая через плечо Кузьмы Макарьевна.
– Куда-а… – Кузьма прислонился к дверному косяку, ожесточенно почесал обеими руками голову. – К нему, как бог свят. К Илюхе. Вот дела, а мне и в башку никогда не забредало…
– Да что тебе туда вообще забредало, дурень? – сердито спросила Макарьевна. – Скажи лучше – жив Илья-то?
– Жив пока, – Кузьма тяжело вздохнул. – Ох, и сделает из меня Трофимыч антрекот бараний… И прав будет. Ну, не могу я на ейные слезы спокойно глядеть, душа не терпит!
Макарьевна вздохнула, перекрестилась. Подобревшим голосом сказала:
– Иди уж в дом, антрекот. Накормлю чем-нибудь. И в кого ты без башки уродился?